Рыцарь бедный

Глава четвертая. Звезда международной арены

Автор:
Панов Василий Николаевич
Источник:
Глава:
Глава четвертая. Звезда международной арены
Виды спорта:
Шахматы
Рубрики:
Персоны, Правила и история
Регионы:
РОССИЯ, МИР
Рассказать|
Аннотация

Главные соперники Даже в восьмидесятых годах прошлого века международные шахматные турниры были еще в диковинку. За тридцать лет со времени первого международного турнира, который состоялся в Лондоне в 1851 году, было проведено только одиннадцать. Двенадцатый состоялся в Берлине осенью 1881 года. В

Глава четвертая. Звезда международной арены

Главные соперники

Даже в восьмидесятых годах прошлого века международные шахматные турниры были еще в диковинку. За тридцать лет со времени первого международного турнира, который состоялся в Лондоне в 1851 году, было проведено только одиннадцать.

Двенадцатый состоялся в Берлине осенью 1881 года.

В конце июня Чигорин подал министру внутренних дел прошение: «Имея надобность по делам своим отправиться за границу в Берлин 12 августа по 3 сентября текущего года, я имею честь ныне просить 28-дневный отпуск с 10 августа» и вскоре получил уведомление, что «министр разрешил Чигорину отпуск за границу».

Эта история с отпуском сама по себе любопытна. Чигорин как бы стесняется указать, для какой цели он отправляется за рубеж, точнее – в чем его «надобность», вместо того чтобы, наоборот, подчеркнуть, что он едет в качестве представителя России вообще и петербургского шахматного клуба в частности на соревнование лучших шахматистов мира. И министра почему-то ни капли не удивляет, что какой-то ничтожный коллежский регистратор возымел «надобность» отправиться в Берлин.

На самом деле министр, конечно, не мог не знать, что один из его подчиненных является известным шахматистом, фактическим чемпионом России. Не мог министр и не знать, что Чигорин уже пять лет издает шахматный журнал и является основателем Общества любителей шахматной игры. Не мог хотя бы потому, что именно через министра внутренних дел шло и утверждение журнала и разрешение на открытие шахматного клуба. Да и как министр внутренних дел в то тревожное время, когда в России после убийства царя свирепствовала реакция, мог не поинтересоваться: зачем и на какие деньги мелкого чиновника на 30-рублевом жалованье понесло за границу?

Все это министр несомненно знал. Но холодное чиновничье сердце не позволило ему поинтересоваться Чигориным, этим удивительным человеком, годами прозябавшим в канцелярии и в то же время завоевавшим международную известность. Естественно было бы вызвать Чигорина, подбодрить его, предложить добавочный отпуск для отдыха и подготовки, назначить пособие для дорогой поездки. Нет! Холодное безучастие!

Но, как бы там ни было, дело решилось, и на последние деньги Чигорин отправился на конгресс Германского шахматного союза, где его встретил старый знакомый, по рекомендации которого Михаил Иванович получил приглашение, – Винавер, с 1875 года поселившийся в Берлине.

Кроме польского маэстро, который со времени их знакомства не раз успешно выступал в международных турнирах и стал одним из ведущих шахматистов мира, в Берлин, считая Чигорина, прибыло еще семнадцать шахматистов. Среди них были такие крупнейшие имена того времени, как Блекберн, Цукерторт, Луи Паульсен, его брат Вильфрид и Мэзон.

Джозеф Генри Блекберн – высокий, стройный англичанин – в течение своей полувековой шахматной карьеры сыграл, по его собственному подсчету, 50 тысяч партий! Сын манчестерского купца, семнадцатилетний Джозеф, познакомившись с шахматами, бросил коммерческую деятельность, к которой начал было приучаться, и целиком посвятил себя игре.

Любопытно, что и многие другие знаменитые шахматисты, выросшие в богатых семьях, не устояли против таинственного очарования шахмат и предпочли обеспеченному жизненному благополучию богемное, плохо оплачиваемое, полное невзгод и трепки нервов существование шахматного профессионала. К таким «фанатикам игры» можно, кроме Блекберна, отнести Винавера, Алапина, Барделебена, Шлехтера, Шпильмана… и даже самого Алехина, не говоря уже о десятках более мелких «имен».

Радости турнирных и матчевых побед над могучими соперниками, первенство в каком-то (неважно: большом, малом или крошечном – размером в ЖЭК!) районе планеты Земля, удовлетворение от безукоризненного воплощения собственных творческих замыслов, признание знатоков и известность среди любителей с лихвой компенсировали любые материальные блага. Именно они, а не призы и гонорары – обычно очень скромные и далеко не гарантированные в соревновании шахматистов примерно равной силы!

Впрочем, такую же картину мы наблюдаем и в артистическом мире: среди музыкантов, певцов, художников и т. п. Ведь, может быть, лишь один из ста, пройдя тернистый путь учебы и совершенствования мастерства, добивается признания современников и материальных плодов успеха. Но и остальные 99 процентов «неудачников» испытывают те же незабываемые минуты творческого горения, поисков, разочарования, «находок» и ярких достижений.

Когда вы смотрите на запись шахматной партии, перед вами на разграфленном листке бумаги монотонный набор цифр и знаков. На деле – это конденсированная, лаконичная повесть борьбы и страданий, удач и неудач, горечи поражения и сладости победы. Некоторые из этих записей, подобно ленте кинохроники, десятки лет хранят все перипетии умственного фехтования двух шахматных д’Артаньянов. При переигрывании они даже долгое время спустя возбуждают тот же трепет сочувствия и ожидания, как возбуждали в турнирном зале у болельщиков, а у знатоков – те же эмоции восхищения и удивления мастерством, как старинное полотно или классическая поэма.

Джозеф Блекберн был блестящий мастер комбинационной атаки, получивший от соотечественников-партнеров даже шутливое прозвище «Черная смерть». Соль шутки в том, что фамилия «Блекберн» по-английски звучит так же, как «Черная жизнь».

Бессменный чемпион викторианской Англии, один из трех сильнейших шахматистов мира, сорокалетний Блекберн приехал в Берлин в зените своей шахматной славы. В то время он уступал только Стейницу, против которого играл поразительно неудачно, просто «не переносил» его. В 1863, 1870 и 1876 годах он проиграл Стейницу три матча, в которых из двадцати трех партий проиграл девятнадцать, выиграв только одну. Счет был настолько убедителен, что позже, когда Стейниц стал чемпионом мира, Блекберн, хотя и был в расцвете сил, даже не отважился оспаривать шахматную корону.

Такая «идиосинкразия» по отношению к примерно равному по силе противнику встречается часто. Нимцович регулярно проигрывал Боголюбову, Тартаковер не выдерживал Рети. Рубинштейн почти все партии с Капабланкой свел вничью, но не мог сколько-нибудь успешно бороться с Ласкером. А из советской практики можно привести в пример «самого» Ботвинника, как правило, часто неудачно игравшего против московского мастера Кана.

Третьим из тогдашней великой шахматной тройки (вместе со Стейницем и Блекберном) был Иоганн-Герман Цукерторт, в жилах которого текла немецкая, польская и еврейская кровь. Если учесть, что Цукерторт знал двенадцать языков (немецкий, английский, французский, русский, испанский, итальянский, польский, латинский, древнегреческий, древнееврейский, арабский и санскрит) да в придачу владел еще одним – международным, шахматным, то ясно, что в любой стране он был желанным гостем и своим человеком.

Это был маленький, тщедушный, нервный, преждевременно стареющий блондин, автор популярного шахматного учебника и других книг по теории игры, издатель шахматного журнала «Чесс мансли».

На международной арене Цукерторт резко выдвинулся в конце семидесятых и особенно в начале восьмидесятых годов, завоевав ряд призов на международных турнирах и в 1881 году со счетом +7, –2, =5 победив Блекберна, которому вообще не везло в матчах.

В начале своего шахматного пути Цукерторт славился как комбинационный игрок, но затем стал уравновешивать свой стиль позиционным маневрированием, что, как ни странно, привело к снижению его успехов.

Оба Паульсена были опытными международными маэстро, неизменно занимавшими высокие места в турнирах тех лет. Из них сильнейшим был Луи Паульсен – крупный теоретик и выдающийся матчевый боец, дважды победивший (в 1876 и 1877 гг.) состарившегося Андерсена.

Джемс Мэзон – ирландец, переселившийся в Америку, выдвинулся в американских турнирах. Он был чемпионом США 1876 года, но затем вернулся в Англию и в течение четверти века с переменным успехом выступал в международных турнирах. Это был сильный, изобретательный тактик со всеми достоинствами и особенно недостатками среднего шахматного профессионала, о которых расскажем далее.

Таковы были основные соперники Чигорина.

Треволнения дебютанта

Итак – первое международное выступление, так сказать, публичный экзамен на звание международного маэстро. Не мудрено, что Михаил Иванович волновался – слишком много значил для него этот турнир.

И вот наконец первый тур. Торжественная обстановка, зрители, репортеры берлинских газет – все ново, интересно и приятно, но непривычно для «скромного русского медведя», как поспешили окрестить Чигорина веселые коллеги.

В первом матче Чигорин встретился тоже с новичком международной арены – австрийским маэстро Виттеком, зарекомендовавшим себя в национальных турнирах смелым комбинационным игроком. Однако, попадая под огонь противника, Виттек обычно не оказывал в защите особенного упорства.

Михаил Иванович сразу допустил психологическую ошибку: решил «прощупать» не известного дотоле ему противника и до выяснения его шахматного «лица» играть осторожно и, вопреки своему обыкновению, не рисковать.

Неожиданно робкая игра Чигорина в дебюте, да еще белыми, быстро привела к худшему положению. Вскоре Чигорин вынужден был отказаться от рокировки, и его король попал под неотразимую атаку. На 41-м ходу после тщетных попыток добиться вечного шаха Михаил Иванович сдался и поднялся со стула, как будто облитый холодной водой.

«Эх! – с горечью подумал он, – куда уж мне в международных турнирах играть, такому недотепе. Сидел бы уж в своей проклятой канцелярии, как таракан в щели, и не совался бы с суконным рылом в калашный ряд.

Позорно играю! Э-эх! Черт меня дернул заняться шахматами! Правильно говорила Оля: „Продал душу за горсть деревяшек“.»

Такие минуты самобичевания и горького разочарования в любимом деле случаются у каждого творческого работника. Для шахматистов же, чьи нервы во время трудного соревнования натянуты, как струны, они обычны. Впрочем, такое настроение быстро проходит – после первого нового успеха!

К Чигорину подскочил Винавер.

– Что с вами, дорогой мой? Нездоровы? Проиграть в этом турнире можно всякому, но не так безропотно. Не ожидал от вас! Трусите, что ль?

– Поджилки дрожат, – откровенно признался Чигорин. – На каждый свой ход предчувствую громовой удар. И не привык сидеть на виду у публики. Ведь у «Доминика» или в клубе совсем простая, домашняя, можно сказать, обстановка. А тут перед лицом всей Европы. И все противники такие опытные, уверенные в себе. Зря я сюда приехал…

– Что значит «опытные»? А вы не опытный?

– Да ведь я до сих пор с иностранными профессионалами не встречался совсем.

– Вздор! Не унывайте! Сначала всегда страшно. А что до опыта – его у вас не меньше. Представьте только, садясь за доску, что играете не здесь, а у «Доминика», и, как там, атакуйте, рискуйте, жертвуйте! Помните русскую поговорку «Смелость города берет»? Завоюйте город Берлин, хе-хе, как русские казаки сто двадцать лет тому назад!

Чигорин приободрился.

– Пожалуй, вы правы. Конь о четырех ногах и тот спотыкается. Не шахматный конь, правда. Играть надо вовсю, чтоб чертям тошно было! А то домой будет стыдно возвращаться. Засмеют! Надо взять себя в руки. Спасибо, добрый мой Симон Абрамович!

И в следующих турах Чигорин как бы переродился. Он постиг секрет успеха: во время каждой партии думать не о том, силен или слаб противник, не о возможном результате борьбы, а только о том, чтобы сыграть как можно лучше, отдать всего себя творчеству в эти тяжелые пять-шесть часов.

Ведь мастер только тогда не чувствует угрызений совести после проигрыша, если он может честно сказать самому себе: «Я сделал, что мог! Кто может, пусть сделает больше!»

Партия за партией! Победа за победой! В следующих десяти турах Михаил Иванович набрал 8½ очков и нагнал шедшего на первом месте Блекберна, опередив Цукерторта.

Вскоре наступила решающая схватка двух лидеров турнира.

Блекберн играл белыми, но, к общему удивлению, избрал спокойный симметричный вариант ферзевого гамбита, видимо опасаясь русского соперника и стремясь к почетной ничьей.

Чигорин быстро перехватил инициативу и начал стремительный штурм королевского фланга. Жертва им двух коней за ладью и две пешки разрушила прикрытие белого короля и оставила «его величество» беззащитным против тяжелых фигур русского маэстро. И здесь Чигорин допустил первую ошибку. Вместо того чтобы двинуть слоновую пешку, что вело к красивому выигрышу, он двинул соседнюю, коневую. Этим победа была упущена!

Блекберн, отгоняя ферзя противника, стал повторять одни и те же ходы – знак безмолвного предложения ничьей. Она позволила бы обоим партнерам сохранить лидерство. Но «боязнь ничьих» была характернейшим спортивным недостатком (а может быть, достоинством?) Чигорина.

Возможно также, что Михаил Иванович поддался типичной психологической иллюзии, хорошо знакомой каждому опытному шахматисту. Когда упускаешь шансы на выигрыш, как-то не можешь примириться с этим и играешь в равной позиции, как будто у тебя прежнее преимущество. А играть в равной позиции на выигрыш – значит играть на проигрыш! Отказываешься от легко достижимой ничьей, начинаешь необоснованно усложнять борьбу и в результате оказываешься у разбитого корыта! Так случилось и с Чигориным в этой встрече. Он уклонился от повторения ходов и отступил ферзем на край доски. Преимущество перешло к англичанину. Но даже спустя еще шесть ходов Михаил Иванович имел возможность добиться вечного шаха, но – теперь уже совсем необоснованно! – отказался от возможности спасти партию. Блекберн развил неотразимую атаку, и на 48-м ходу Чигорин сдался.

Это неожиданное поражение, после того как он добился выигрышной позиции, деморализовало русского маэстро.

Такой упадок духа и воли к победе после обидного поражения бывает у многих шахматистов. Вообще бойцов шахматной арены можно разделить на три психологические группы.

Одни из них, например Чигорин, Рубинштейн, Капабланка, после проигрыша играют явно хуже обычного – неуверенно и пассивно. Другие, как Стейниц, Ласкер, Ботвинник, не ощущают влияния проигрыша и после него играют столь же хорошо, как раньше.

И третью, самую интересную группу бойцов проигрыш только стимулирует к новой напряженной борьбе. Блестящим представителем такого типа шахматистов был Алехин, который после поражений (а они случались у него крайне редко!) играл так яростно, смело, окрыленно, будто его сжигала жажда шахматной вендетты. Но, конечно, люди такой страстной воли и среди шахматистов редки, как алмазы в природе!

Гроссмейстеры и мастера наших дней в большинстве тоже неважно переносят проигрыши и поэтому взяли себе за правило в случае неожиданных, деморализующих поражений в следующей, очередной партии делать «ничейную передышку», чтобы прийти в себя, восстановить форму и, так сказать, подтянуть психологические резервы.

Но в прошлом веке спортивная тактика еще не была разработана, и Чигорин, тяжело переживавший по неопытности не только проигрыш Блекберну, но и потерю лидерства, совсем расстроился и в пяти финишных партиях потерпел еще три поражения, упустив не только первый, но и второй призы.

Победителем турнира вышел блестяще игравший чемпион Англии Блекберн. Он в личной встрече выиграл и у другого опасного соперника – Цукерторта и, обогнав его на три очка (!), завоевал первый приз. Блекберн набрал 14 очков из 17 возможных.

Вторым был Цукерторт – 11 очков, третий и четвертый призы поделили Винавер и Чигорин с 10½ очками у каждого. Чигорин выиграл десять партий, проиграл пять и сделал лишь одну ничью!

– Что я вам предсказывал в Петербурге? – хлопнул Чигорина по плечу добродушный Винавер. – Неплохо дебютировали, хоть и сорвались в конце. Не привыкли играть с равными по силе! Опыт – это все в международных соревнованиях. Ничего! Все в свое время! А вообще – поздравляю! Жаль только, что Блекберна выпустили, да и меня, старика, «обидели»… Но вот что главное: вы, как Петр Первый, прорубили окно в Европу, только – в шахматную!

Чигорин покачал головой:

– Эх, Симон Абрамович! Если бы вы знали, с каким трудом мне все дается. Тут уж не окно, форточку хотя бы. Есть такой поэт – Минаев – остроумнейший стихотворец. Мне перед отъездом приятель дал прочесть такую его забавную штучку:

Великий Петр уже давно
В Европу прорубил окно,
Чтоб Русь вперед стремилась ходко,
Но затрудненье есть одно:
В окне железная решетка!

– Это все верно, и все же большое дело сделали. Хе-хе! Русская звезда!

Винавер был не одинок в своих похвалах. Немецкие газеты писали, что «из иностранцев, приехавших в Берлин, наибольший интерес возбуждают секретарь петербургского шахматного клуба Чигорин, англичанин Блекберн и американец Мэзон».

Особенно поразил немецких шахматистов комбинационный талант Чигорина. Так, про его встречу со Шмидтом писали: «Чигорин блистательно окончил партию изящной и неожиданной комбинацией, обратившей на него общее внимание».

Для нас, конечно, особенно интересно мнение знатоков того времени, воочию наблюдавших игру русского маэстро; они как будущие соперники особенно тщательно выясняют сильные и слабые стороны новоявленного таланта.

Цукерторт в своем шахматном журнале писал: «Представитель России был допущен к участию в турнире как маэстро, выдвинувшийся у себя на родине. Стиль его игры предприимчив и энергичен, комбинации очень остроумны, но он играет чересчур смело. Мы приветствуем его блестящий дебют. До сих пор он был нам известен лишь как сильный местный шахматист. Теперь одним прыжком Чигорин стал в ряд международных маэстро.

Очень характерна партия Чигорина с Блекберном. В сложном положении Чигорин абсолютно правильно пожертвовал фигуру, чем обеспечил себе ничью, однако он не пожелал довольствоваться половиной очка и проиграл.

В будущих соревнованиях Чигорин будет опаснейшим соперником».

Выигрыш Чигорина у тогдашнего чемпиона Германии Луи Паульсена немецкий журнал «Дейче шахцайтунг» охарактеризовал так: «Одной этой партии достаточно, чтобы признать представителя России первокласснейшим маэстро».

Действительно, когда изучаешь эту партию, создается впечатление, будто она играна не в 1881, а в 1968 году! Настолько в игре Чигорина органически соединены тонкая стратегия наших дней, последовательное наращивание позиционного преимущества и финальная комбинационная атака.

В цитированных отзывах зарубежной печати обращает внимание и то, что Чигорину было приятнее всего прочесть, – он прежде всего именовался «представителем России», то есть уже с первого же шага способствовал международному признанию русского шахматного искусства.

Материально его поездка в Берлин тоже оправдала себя. Чигорин с Винавером получили по 300 марок, то есть по 130 рублей по тогдашнему валютному курсу. И хотя турниры Германского шахматного союза славились скромностью призовых сумм, но даже такой маленький приз превышал четырехмесячное жалованье Михаила Ивановича.

Но куда больше оказался моральный выигрыш!

Русские газеты широко осветили успех Чигорина, и он сразу завоевал авторитет в общественном мнении страны. В Петербург вернулся уже не скромный коллежский регистратор, в свободное время баловавшийся шахматами, а признанный всем зарубежным миром международный маэстро, сразу ставший в один ряд с иностранными знаменитостями.

Особенно горячо Михаила Ивановича приветствовали его друзья и поклонники в чигоринском шахматном клубе.

Впервые Чигорину было предложено вести постоянный шахматный отдел в распространенном печатном органе той эпохи. Шумов уже с января 1881 года оставил службу и, перейдя на пенсию, уехал к брату-адмиралу в Кронштадт, а затем в Севастополь, где и умер в июле того же года.

17 октября 1881 года журнал «Всемирная иллюстрация» сообщил: «Смерть нашего многоуважаемого сотрудника И. С. Шумова, к сожалению, вызвала временное прекращение отдела „Шахматы“. Возобновляя его с этого номера, редакция заявляет, что ведение этого отдела обязательно взял на себя Михаил Иванович Чигорин – представитель России на Берлинском шахматном конгрессе».

Не мудрено, что, прочтя такие почтительные строки о своем подчиненном, господин министр удивленно поднял брови и распорядился повысить Чигорина в следующий чин – губернского секретаря.

В мае – июне 1882 года Чигорин снова принял участие в международном турнире, на этот раз – в Вене. Состав турнира был немногим сильнее берлинского, но регламент гораздо тяжелее. Восемнадцать участников играли в два круга, то есть по 34 партии, и к тому же ничьи, согласно тогдашним обычаям, переигрывались. Потогонная система в шахматах!

Чигорин, приехавший на турнир, как и в прошлый раз, за счет служебного отпуска, без предварительного отдыха и подготовки, был к тому же расстроен тем, что с таким трудом созданное им «Общество любителей шахматной игры» прекратило свою деятельность из-за недостатка средств.

В Венском турнире Михаил Иванович сыграл очень неудачно.

Сказался в соревновании и характерный для Чигорина, как шахматного бойца, недостаток – неровность, изменчивость его спортивной формы, происходивший, очевидно, от нервного переутомления. Это был типичный «человек настроения», своего рода шахматный Мочалов, то играющий с большим подъемом и вдохновением, то вяло и монотонно.

Любопытно, что в воспоминаниях известного реакционного журналиста того времени, издателя журнала «Гражданин», князя Мещерского, эта черта характера Чигорина нашла неожиданное отражение. Мещерский рассказывает, что в тогдашних великосветских кругах одного молодого аристократа, то достигавшего в своих замыслах большого успеха, то с треском проваливавшегося, в насмешку прозвали «Чигориным».

В Венском турнире 1882 года первые два приза поделили Стейниц и Винавер, добившийся крупнейшего в своей жизни успеха. Третьим был Мэзон. Четвертый и пятый призы поделили Мэкензи и Цукерторт. Блекберн был шестым. Чигорин же оказался на «роковом» тринадцатом месте.

Некоторым утешением для Михаила Ивановича было то, что он выиграл по одной партии у обоих претендентов на звание чемпиона мира: Стейница и Цукерторта.

Впрочем, неудача Чигорина имела и свои положительные стороны: она заставила Михаила Ивановича, которому вскоре исполнилось тридцать два года, серьезно призадуматься над своей будущностью.

Он понял, что силы человека не беспредельны и что для достижения спортивных успехов в шахматах мало иметь талант и даже гений, если нет сносных жизненных условий и возможности беспрепятственно совершенствоваться.

Препятствий к достижению успеха было много, но основным была связанность чиновничьей службой. На служебную карьеру без протекции нельзя было надеяться. Герцен, описывая в «Былом и думах» канцелярию министерства внутренних дел, указывал: «В регистратуре был чиновник, тридцать третий год записывающий исходящие бумаги и печатавший пакеты». И Михаил Иванович принял крайне смелое по тем временам решение: стать первым русским шахматным профессионалом!

В этом решении его укрепило и признание его таланта русской общественностью, и то, что у него появился постоянный добавочный заработок во «Всемирной иллюстрации», и то, что на обратном пути домой из Вены он, по совету неизменно дружественного Винавера, заехал в Варшаву и там провел несколько выступлений в виде сеансов одновременной игры и партий с сильнейшими местными шахматистами. Это был первый опыт гастролей в стране, которая только формально входила в состав Российской империи, а с шахматной точки зрения была «заграницей». Чигорин очаровал радушных хозяев блеском своего таланта, и это укрепило у него веру в возможность шахматного заработка.

Радовало и подбодряло Михаила Ивановича и то, что в результате его деятельности как маэстро, журналиста и теоретика началось повсеместное оживление шахматного спорта в России. Возникло много кружков в провинции. По примеру Чигорина московский шахматист Гельвиг попытался издавать «Шахматный журнал». Правда, вышло лишь два номерочка по десять страничек и еще один сдвоенный, после чего «предприятие» лопнуло, но уже само начинание было хорошим симптомом.

И Чигорин решил, избрав карьеру мастера-профессионала, продолжить борьбу за объединение сначала петербургских, а потом всех русских шахматистов и за создание нового шахматного журнала. Недаром же он накопил богатый литературный, теоретический, полиграфический и организационный опыт!

Все, что нужно было Михаилу Ивановичу для начала – время и деньги, то есть возможность свободно располагать собою. Но прежде всего необходимо было взять реванш за неудачное выступление в Венском турнире и восстановить репутацию сильнейшего шахматиста России.

Случай скоро представился: весной 1883 года в Лондоне проектировался один из самых крупных турниров прошлого столетия, и Чигорин был в списке приглашенных.

И он решился! 22 февраля 1883 года губернский секретарь Чигорин навсегда расстался с опостылевшей канцелярской службой, подав министру такое прощальное заявление:

«По домашним обстоятельствам моим не имея возможности продолжать службу по занимаемой должности регистратора, прошу к сему, дабы повелено было, прошение сие принять и сделать распоряжение об увольнении меня со службы в отставку».

Снова гордое умалчивание истинной причины отставки – шахмат! И снова ни малейшего участия или интереса со стороны министра к человеку, одиннадцать лет отдавшему, как тогда выражались, «коронной службе». Министр лишь милостиво «соизволил дабы прошение сие удовлетворить».

Мосты были сожжены! И Чигорин, свободный, как птица, отправился в Лондон отстаивать спортивную честь Родины.

Все силы – шахматам!

Середина девятнадцатого века была эпохой расцвета английского капитализма, золотой эрой Британской колониальной империи, о которой до сих пор с умилением вспоминают консервативные зубры. Эпоха, воспетая Киплингом и Райдером Хаггардом! Под скипетром королевы Виктории находилось несколько десятков миллионов белых подданных и свыше полумиллиарда рабов всех цветов кожи и наречий земного шара. Бронированные подвалы и стальные сейфы старинного Сити ломились от золота и драгоценностей, доставлявшихся с разных континентов и островов.

Процветание викторианской Англии отразилось и на шахматном движении – она и в этом отношении была ведущей страной.

В конце восемнадцатого века Англия еще только «пригревала» знаменитых иностранных шахматистов: француза Андрэ-Даникана Филидора, автора знаменитого руководства по шахматам и многих популярных опер, сирийца Филиппа Стамму – автора учебника под захватывающим названием «Разоблаченные Стаммой секреты шахматной игры».

Но уже в первой половине девятнадцатого века выдвинулось несколько превосходных английских шахматистов. Мировую известность завоевал Вильям Льюис, первоклассный маэстро, крупный теоретик, остроумный шахматный литератор. Его ученик и преемник шотландец Александр Макдоннел прославился своей борьбой в матчах со знаменитым чемпионом Франции Луи Шарлем Лабурдонне, в которых, правда, гениальный француз одержал победы с общим счетом +45, –27, =13.

Макдоннела сменил Говард Стаунтон – известный шекспировед, издатель шахматного журнала и автор ряда книг по теории игры. Одно время, до побед Андерсена в первых лондонских турнирах, Стаунтон имел репутацию лучшего шахматиста мира.

О блестящем Блекберне я уже рассказывал. Большой популярностью одно время, как «надежда Англии», пользовался семнадцатилетний лорд Сесиль де Вер, выигравший в 1865 году при форе «пешка и ход» матч у Стейница со счетом +10, –2, =3.

В Лондоне существовал ряд шахматных клубов – от обычных общедоступных до аристократического «Сент-Джордж клаба» и «Сити оф Лондон клаба», членами которого были богатые купцы, банкиры, промышленники. Особенную популярность завоевало шахматное кафе «Сигар-диван», оформленное в восточном, экзотическом стиле.

Были шахматные клубы и во многих других городах и в курортных местечках: в Манчестере, Ливерпуле, Лидсе, Ноттингеме, Гастингсе, Бристоле, Брайтоне и др.

В Лондоне в 1851 и в 1862 годах состоялись первые в истории шахмат международные турниры, принесшие, однако, победы не англичанам, а немцу Андерсену.

Характерно для английского шахматного движения, что во второй половине девятнадцатого века сильнейшие иностранные маэстро неизменно переселялись в поисках славы и денег именно в Лондон. Долгие годы там жили Стейниц, Цукерторт, Левенталь, в конце века – Ласкер.

Турнир 1883 года, проходивший почти два месяца – с 14 апреля по 10 июня, – был организован с неслыханным финансовым размахом.

В подписке на призовой фонд приняли участие клубы, рядовые любители игры, меценаты из аристократии и буржуазии. Рекорд поставил «Сент-Джордж клаб», подписавший 666 фунтов стерлингов – шутка в духе холодного английского юмора. Ведь тогда не было ни одного англичанина, с малых лет не читавшего Библию, и все они знали, что 666 «по Апокалипсису» является «звериным числом».

Общая подписка по Великобритании дала еще 123 фунта, а по Индии – 481 фунт. Особенно раскошелился раджа Визанагар, подписавший 200 фунтов. 300 с лишним фунтов были выручены от продажи входных билетов, а венгерский маэстро и банкир (уникальное сочетание профессий) барон Колиш учредил приз в 25 фунтов за лучший результат непризера против победителей.

Играли четырнадцать участников в два круга, но это вовсе не значило, как в наши дни, что каждый с каждым должен был сыграть по две партии. Принципиальным недостатком турнирного регламента тех времен была установка на переигрывание ничьих до победы одного из партнеров. Программой Лондонского международного турнира предусматривалось, что ничьи переигрываются два раза, и лишь третья ничья заносится, как таковая, – каждому по пол-очка – в турнирную таблицу.

Это была тяжелая добавочная нагрузка для участников! Даже Чигорину, обладавшему очень острым, смелым стилем игры и принципиально избегавшему всякого упрощения позиции, в двадцати восьми турах пришлось переигрывать шесть ничьих. Еще больше страдали другие маэстро, особенно те из них, кто не любил необоснованного риска или тяготел к позиционно-маневренной борьбе.

Не мудрено, что Лондонский турнир очень затянулся, так как было только четыре туровых дня в неделю. Играли по утрам и вечерам, так что отложенных партий не было, но два дня в неделю было посвящено переигрыванию ничьих.

Единственное достоинство системы переигрывания до победы было то, что она волей-неволей вынуждала участников к крайне острой, напряженной борьбе.

Огромным же недостатком, помимо затягивания турниров и выматывания сил маэстро, было крайне вредное влияние этой системы на тогдашнюю теорию дебютов. Она психологически ориентировала шахматистов не на то, чтобы, как в наши дни, находить для белых активные продолжения, сохраняющие преимущество выступки, а для черных – продолжения, уравнивающие шансы или дающие прочные защитительные позиции. Требовалось, наоборот, и за белых и за черных находить самые острые, рискованные варианты, при которых обе стороны с самого начала могли бы вести бесшабашную атаку друг на друга.

Лондонский международный турнир вызывал огромный интерес и в Англии и во всем шахматном мире своим блестящим составом. Англичане, конечно, мечтали о победе своего соотечественника Блекберна. В предыдущих международных турнирах английский чемпион неизменно занимал высокие места, а совсем недавно – в 1880 и 1881 годах – даже завоевал первые призы.

Мировое же общественное мнение рассматривало Лондонский турнир как соревнование двух сильнейших шахматистов мира: Стейница и Цукерторта.

Английский журнал «Бритиш чесс мэгэзин» писал: «Когда Цукерторт играл свою вторую партию со Стейницем (первую Цукерторт проиграл, а вторую выиграл. – В. П.), наплыв публики был совершенно необычен.

Хорошие места брались буквально с боя, и захватившие их зрители с беспримерной выдержкой оставались на них неподвижно до конца партии».

Правда, была у турнира и другая особенность, облегчившая условия игры. Впервые были применены изобретенные английским часовщиком Вилсоном двойные контрольные часы, которые применяются и в наши дни. На обдумывание давалось 15 ходов в час, и просрочка времени каралась не штрафом, как в других турнирах того времени, а означала, как и в наши дни, поражение.

Турнир закончился полным триумфом Цукерторта, набравшего 22 очка из 26 возможных и опередившего на три очка своего главного соперника Стейница.

Третьим был многолетний чемпион Англии Блекберн с 16½ очками. Чигорин набрал 16 очков и завоевал четвертый приз.

Любопытно, что в турнирной таблице в графах, относящихся к первым четырем победителям и содержащих результаты 92 встреч, отмечена только одна ничья. Другая интересная подробность: Цукерторт, игравший так хорошо, как никогда в жизни, все же потерпел четыре поражения, причем два из них от Сэлмена и Мортимера, занявших места в хвосте турнирной таблицы, что указывает на сильный состав турнира и отсутствие «аутсайдеров».

Мировому общественному мнению турнир дал материал для двух основных выводов. Первый – определить сильнейшего шахматиста мира (тогда еще в шахматном спорте не было понятия «чемпион мира») можно лишь в единоборстве между Цукертортом и Стейницем.

Второй – на мировом шахматном небосводе появилась новая звезда первой величины – русский маэстро Михаил Чигорин. Особенно поразило всех, что Чигорин в превосходном боевом стиле выиграл обе партии у Стейница и таким образом как бы сделал заявку на борьбу за мировое первенство. С другими зарубежными знаменитостями Михаил Иванович тоже сыграл успешно: выиграл обе партии у тогдашнего чемпиона США Мэкензи, со счетом 1:1 закончил встречи с Блекберном и Мэзоном.

Но Чигорин мог бы сыграть еще лучше, если бы ему порой не изменяла спортивная выдержка и он не допускал бы иногда роковых просмотров (как говорят шахматисты – «зевков») в чисто выигрышной позиции.

Этот недостаток наблюдался у него даже в самой, казалось бы, благоприятной обстановке – когда он играл с энергией, воодушевлением и целеустремленностью. Вероятно, эти просмотры объяснялись минутами внезапной усталости, которые ощущает шахматный боец после напряженных и трудных моментов в партии, когда кажется, что победа, как говорят в наше время, – «дело техники». Конечно, такие минуты депрессии при крепкой нервной системе нетрудно преодолеть, но как раз у Чигорина с молодости нервы были не в порядке. Да и вообще в то время медицина неврастению, нервное переутомление, нервное истощение не считала болезнями, почему страдавший ими человек не заботился о себе. А какие тяжелые спортивные последствия влекли они за собой у шахматиста! С годами же склонность Чигорина к «зевкам» и грубым ошибкам, особенно на исходе хорошо проведенной партии, принимала все большие размеры.

В Лондонском турнире в партии с английским маэстро Бердом он ухитрился в совершенно выигрышной позиции «зевнуть» фигуру. «Единственный просмотр фигуры во всем турнире», – было сказано про эту партию в турнирном сборнике. Столь же неожиданно Михаил Иванович «подарил» чистое очко Мортимеру.

Всего Чигорин в 26 партиях одержал 16 побед при 10 поражениях, что, учитывая малую турнирную опытность Михаила Ивановича и его стремление добиваться победы иногда с необоснованным риском и явное невезение в отдельных встречах, было прекрасным результатом.

Именно так оценила успех Чигорина и тогдашняя шахматная специальная пресса. Например, в турнирном сборнике было сказано: «Чигорин, взявший четвертый приз, может рассчитывать на великую шахматную будущность. У него нет еще опыта Цукерторта или Стейница, но в нем живет та энергия, без которой немыслим великий шахматист. В продолжение всего турнира он упорно стремился к выигрышу, пренебрегая ничьими, и, к счастью, добился заслуженной награды».

По окончании турнира Лондонский шахматный клуб избрал Чигорина своим почетным членом – высшая по английским понятиям честь для иностранца.

Во время турнира в Лондоне на арене цирка регулярно проводились партии «живыми шахматами». Вот как об этом позже рассказывал Чигорин, руководивший игрой наряду с Цукертортом и Гунсбергом:

«Это были партии, игранные живыми фигурами: солдаты в богатых костюмах исполняли на громадной шахматной доске передвижения, указываемые игроками… Спектакли имели громадный успех, и каждый раз иностранные маэстро, ведшие партии, были вызываемы публикой».

Чигорин был доволен результатом турнира. Не менее Михаил Иванович был доволен и своим профессиональным заработком: четвертый приз, который он завоевал, представлял кругленькую сумму в 125 фунтов стерлингов (по тогдашнему курсу 1250 рублей золотом) – более, чем его былое трехгодичное жалованье!

Это позволило Чигорину, не обязанному теперь торопиться в Петербург, на обратном пути заехать в Париж. Очарованный блестящей столицей Франции, богатой шахматными преданиями, он пробыл там пять недель.

Две надежды шахматного мира

Первым делом Михаил Иванович посетил знаменитое кафе Регентства, помещавшееся в центре Парижа неподалеку от знаменитого Лувра. Большой зал, в одной стороне которого стояло несколько шахматных столиков, и шумная бильярдная рядом напомнили русскому маэстро родного «Доминика». Однако французское кафе помнило среди своих былых посетителей таких любителей шахматной игры, как писатели и философы Вольтер, Руссо, Дидро, политические деятели Робеспьер и Наполеон, и таких блестящих шахматных профессионалов, как Лабурдоннэ и его предшественник – отставной однорукий наполеоновский генерал Дешапель.

К своей скудной половинной пенсии Дешапель успешно добавлял заработок от игры в шахматы, в вист и, что кажется невероятным, если учесть, что у него была только одна и притом левая рука, от игры на бильярде. Современники утверждали, что во всех трех играх Дешапель достиг одинакового совершенства.

В кафе Регентства, известном всему шахматному миру, Чигорин встретился с французским маэстро Жюлем Арну де Ривьером, имя которого в шахматной истории неразрывно связано с загадочным Морфи.

Чигорин с Арну де Ривьером договорились сыграть матч из десяти партий. Француза крайне заинтересовал талант русского маэстро.

Первую половину соревнования Михаил Иванович провел отлично, из пяти партий выиграв четыре, но потом силы, подорванные утомительным лондонским турниром, ему изменили. Недооценивая к тому же неудачно начавшего матч противника, он стал играть небрежно и потерпел два поражения подряд. Потом последовала ничья и новый проигрыш. Уравнение счета заставило Чигорина взять себя в руки. В последней, решающей партии он одержал победу, выиграв благодаря ей и весь матч.

На прощание Чигорин пригласил Арну де Ривьера в ресторан и за бутылкой бургонского сказал:

– Давно собираюсь спросить вас о Морфи, которого вы так хорошо знали. У нас в России им очень интересуются. Ведь он жив, но о нем ничего не слышно. Расскажите, в чем дело?

– С удовольствием, Мишель! – воскликнул де Ривьер. – Вы разрешите человеку, годящемуся вам в отцы, такую фамильярность?

– Пожалуйста, дорогой мэтр.

– Я сначала и Морфи называл «Поль», но он при этом как-то бледнел и щетинился. Я подумал-подумал и стал говорить «мистер Морфи». И все пошло на лад.

Михаил Иванович засмеялся:

– Мне, наоборот, очень приятно, что прославленный маэстро Франции обращается ко мне так дружески. Продолжайте, прошу вас.

– Так вот, слушайте. Я неспроста сказал «щетинился». В этом – ключ к характеру Морфи, а ведь мы с ним были близкими друзьями… Но сначала за ваше здоровье!

Он налил себе и Чигорину по бокалу и неторопливо выпил, видимо готовясь к долгому повествованию. Несколько минут помолчал, обдумывая, и потом заговорил:

– Поль, как зовут его во Франции, Пол, как произносят американцы, Пауль, как его называют немцы и русские, был в сущности мальчиком, которого преждевременно сделали взрослым и который внутренне так и не вырос. Родился он на юге Америки, в Новом Орлеане, в чопорной рабовладельческой семье, которая бог весть почему считала себя аристократической, хотя вряд ли ее генеалогическое древо насчитывало сто лет. Это не то, что у нас во Франции, где даже трехсотлетним дворянством никого не удивишь. Я лично уверен, что Морфи вовсе не являлся, как он утверждал, потомком испанских переселенцев, а происходил от обыкновенных ирландцев, которыми кишит Америка.

Но, как всегда бывает с выскочками, семья Морфи и его мать-француженка тщательно культивировали аристократические обычаи и предрассудки.

Десяти лет Поль научился играть в шахматы. Партнеров ему хватало: дед, отец, дядя и брат! Тринадцати лет он выиграл партию у гастролировавшего в США известного венгерского маэстро Левенталя. Мать Поля неодобрительно относилась к увлечению сына шахматами и, кроме того, считала, что «джентльмену непристойно играть на деньги». Сняла распятие со стены (семья была католической) и взяла с сына клятву, что он не будет ни играть на ставку, ни принимать денежные призы, ни получать гонорар за игру – никогда! Никогда!! Никогда!!! Бедный малый, как он страдал от этого! Почему артист, поэт, художник, певец, танцор может зарабатывать своим искусством, а шахматист – нет? Дура! Выпьем, месье Мишель, за красивых женщин, занимающихся своим прямым делом. Париж полон ими!

Русский и француз чокнулись и выпили по бокалу вина.

– Продолжаю. Юный Морфи обучался в иезуитском колледже, а затем изучал право в Луизианском университете, где и получил звание адвоката. Но ему было тогда только двадцать лет. До двадцати одного года Морфи, как несовершеннолетний, не мог заниматься юридической практикой и решил принять приглашение сыграть в первом шахматном чемпионате Соединенных Штатов. Там он всех поразил, заняв первое место, а позднее разгромил в матче знаменитого Луи Паульсена – того самого, у которого вы так блестяще выиграли в позапрошлом году в Берлине. В матче юный американец выиграл пять партий, а проиграл только одну при двух ничьих.

Всем стало ясно, что в Америке для Морфи нет равных!

Тогда он решил сыграть матч с чемпионом Англии Стаунтоном, почему-то считая, что тот – сильнейший шахматист мира, хотя и Андерсен и ваш Петров, которого мы зовем «северным Филидором», по-моему, превосходили Стаунтона. Да и сам Морфи сделал на шахматной книге Стаунтона мальчишескую надпись, что тот, дескать, «автор нескольких чудовищно-скверных партий».

Английский чемпион явно боялся Морфи. Когда юный американец в июне 1858 года прибыл в Великобританию специально для матчевой встречи с ним, Стаунтон уклонился от единоборства. Тогда Поль сыграл ряд матчей с другими сильнейшими шахматистами Лондона и всех победил.

– А призовые деньги брал? – поинтересовался Чигорин.

– Он их сейчас же жертвовал на благотворительные цели, а иногда, как например в матче с Гаррвицем, дарил их побежденному, да еще с надбавкой – вместо ста фунтов стерлингов сто двадцать! Разыгрывал из себя испанского гранда! А когда выиграл матч у старого знакомого Левенталя, переехавшего в Лондон, полученный приз употребил на обмеблирование квартиры неудачливому партнеру… Хотя – почему «неудачливому»? Наоборот! Мне вот он не обмеблировал, а мог бы! Друзьями считались…

Чигорин вздохнул:

– Богатому человеку нетрудно изображать филантропа. Морфи приплыл в Англию, не пуговицами платя за билет.

– Конечно! Мамаша снабжала его деньгами, но напоминала о клятве и о том, что шахматы – только развлечение. Не пора ли, дескать, бросить глупости и заняться настоящим делом – адвокатурой?

«Точь-в-точь, как Оля», – подумал Чигорин.

– У нас во Франции, – продолжал Арну де Ривьер, – есть поговорка: «Каждый по-своему убивает блох!» А она, француженка, забыла или не поняла это мудрое изречение и мешала сыну заниматься любимым творчеством… Ну ладно! Так и не дождавшись матча с хитрым и осторожным Стаунтоном, разочарованный Поль приехал к нам, в Париж, осенью 1858 года и провел здесь целую зиму. Страшно увлекался музыкой, все вечера проводил в театре…

– Как же! – воскликнул Чигорин. – Все русские шахматисты помнят партию, сыгранную Морфи в ложе парижской оперы против герцога Брауншвейгского и графа Изуара.

– Вот-вот, в антракте «Севильского цирюльника». Не партия, а шедевр!.. В декабре в Париж приехал сам Андерсен, именно для того чтобы помериться силами с феноменальным американцем. Поль разгромил в матче и его: выиграл семь, проиграл две при двух ничьих. Подумайте – великого Андерсена! И тот благородно признал после матча, что не он, а юный Поль – сильнейший в мире игрок! Человек серьезный, профессор, не вертопрах, Андерсен так был очарован обаятельным юношей, что не находил слов для похвал. Мне он говорил, что Морфи относится к шахматам с добросовестностью артиста. «Если для нас с вами шахматная партия является лишь удовольствием, развлечением, то для Морфи это не игра, а достойнейшая задача, творческая работа. Морфи во время игры ощущал себя художником шахмат!» – подлинные слова Андерсена.

Чигорин кивнул головой:

– Я понимаю эти чувства!

– Да, шахматы были истинным призванием Поля и должны были бы стать делом его жизни, – задумчиво продолжал Арну де Ривьер, – но, к сожалению, его слова расходились с делом. Он боролся против самого себя!

В ту зиму Поль победил и других известных маэстро, в том числе вашего покорного слугу, а затем снова уехал в Лондон, где за три недели провел ряд выступлений, после чего отплыл в Америку.

Двадцатидвухлетний покоритель шахматной Европы был встречен соотечественниками с огромным энтузиазмом. Толпы поклонников восторженно приветствовали его, но когда на разных банкетах Морфи приходилось выступать с ответным словом, он выглядел мрачным, разочарованным и повторял выученный назубок урок строгой мамаши, что «не надо увлекаться шахматами в ущерб другим, более серьезным занятиям», а порою сообщал, что, дескать, «шахматы – игра для философов», что они «должны быть только развлечением и отдыхом».

Такое отношение к шахматам у Морфи стало теперь сочетаться со своеобразной манией величия. Так, он заявил, что согласится играть с тем или иным европейским чемпионом, как бы силен тот ни был, лишь давая ему фору пешку и ход. Дико! Правда, тогда шахматная теория не была так детально разработана, как сейчас, но смешно даже предположить, что при всем своем искусстве Поль мог бы добиться успеха на таких условиях против того же Андерсена или против Стаунтона, Петрова, Урусова да вообще против любого опытного маэстро.

А своим землякам мой Поль, фигурально выражаясь, попросту плюнул в физиономию, добавив, что с любым американским шахматистом будет играть, если вообще согласится, лишь давая вперед коня! Коня!!! Глупость явная!

Коллеги Морфи на обоих полушариях, конечно, посчитали такие его заявления нарочитым оскорблением или неостроумной шуткой, но невежественные, хвастливые американские обыватели приняли все за чистую монету и еще более стали преклоняться перед таким «молодцом»!

Для чествования Морфи в Нью-Йорке был создан специальный комитет. На торжественном митинге юному герою были вручены два ценнейших подарка. Первый – шахматы с доской. Доска розового дерева. Ее белые поля – из перламутра, темные – из черного дерева. На всех углах доски – инициалы П. М. в золотом венке. На доске надпись: «Полу Морфи в признание его гениальности и в знак почтения от друзей и поклонников в Нью-Йорке и Бруклине». Шахматные фигуры из золота и серебра на пьедесталах из темно-красного халцедона изображали битву римлян с варварами.

Второй подарок – золотые часы, усыпанные бриллиантами, где цифры были заменены шахматными фигурками. На крышках часов инициалы П. М., герб Соединенных Штатов и надпись «Полу Морфи от поздравительного комитета Нью-Йоркского шахматного клуба, как дань его гению и славе. Нью-Йорк, май, 1859 год».

– Интересно, – пробормотал Михаил Иванович. – Эх, поглядеть бы!

– Пожалуйста! – к удивлению Чигорина, невозмутимо ответил Арну де Ривьер и вынул из кармана часы, в точности соответствовавшие описанию.

– Откуда у вас? – воскликнул пораженный собеседник.

– Потом расскажу… Да, забыл самое главное. К драгоценной шахматной доске была прикреплена серебряная планка с текстом, в котором ряд известных любителей шахматной игры, в том числе знаменитый поэт Лонгфелло, требовали провозглашения Морфи чемпионом мира.

И что же?

– Представьте себе, отказался наотрез, боясь, что тогда его сочтут профессиональным шахматистом. Какой, мол, ужас! Мамаша изругает! Попы-иезуиты подтвердят, что он нарушил клятву! А жаль: весь шахматный мир, все маэстро Нового и Старого Света единодушно признали бы Поля чемпионом мира после его грандиозных побед. Пора, давно пора ввести такое звание!

– Продолжайте, дорогой мэтр. Какова была дальнейшая судьба Морфи?

– Наконец вернулся юный герой домой, в Новый Орлеан. Решил было заняться «делом», но слава, которой он гнушался, прицепилась к нему, как репейник к собачьему хвосту! Никто из земляков не хотел поручать ему судебные дела, думая, что знаменитый маэстро, кроме шахмат, ни к чему не способен. Девушка, к которой он сватался, отказала ему как человеку без прочного будущего. Подайте ей бизнесмена! А потом началась гражданская война. Пытался Морфи получить дипломатический пост у вождей Южной конфедерации, но и тут из-за шахматной известности ему отказали.

Махнул Поль на все рукой и снова отплыл во Францию. По дороге остановился на Кубе, где сыграл ряд партий, в том числе с чемпионом острова негром Феликсом, рабом плантатора Сикре.

В 1863 году Морфи снова прибыл в Париж, но играл только со мной – своим старым другом. Он даже ни разу не посетил проходивший тогда в Париже международный турнир. Не ответил Поль и на письменный вызов на матч вашего маэстро князя Сержа Урусова…

– Я помню, читал, – перебил Чигорин. – И Петров хотел сыграть с Морфи матч. Нарочно для этого отправился в Париж. Оттуда писал Михайлову, что был у Морфи два раза, но тот решительно отказался от игры.

– Верно! – подтвердил Арну де Ривьер. – Помню их переговоры. С Полем о шахматах и говорить уже было нельзя. Раздражался! Отказывался от всяких выступлений, даже от сеансов одновременной игры вслепую, которые раньше так любил. Несмотря на то что хорошие деньги предлагали. А сам нуждался до того, что продал мне эти драгоценные часы. У испанского гранда кошелек уже отощал! Я предлагал ему денег взаймы – никак!.. Что ж, берегу часы, как святыню!

Что-то с доской драгоценной будет… Кажется, в бутылке еще немного осталось?

Они выпили снова.

– Вскоре Морфи уехал домой, – усталым тоном заговорил француз. – Уже навсегда! Промелькнул в шахматном мире, как блестящий метеор! Мне недавно писала его племянница Регина Пуатье, что Поль не только отошел от шахмат, но даже не выносит упоминания о них и о своих блестящих успехах на этом поприще. Как-то в местной печати был приведен список знаменитых сограждан. Среди них с гордостью был назван «самый знаменитый шахматный игрок в мире – Морфи». Поль пришел в ярость и настрочил в редакцию письмо, что он вовсе не шахматист-профессионал, что у него, правда, никакой профессии нет, но она ему и не нужна, несмотря на звание адвоката, так как отец ему оставил наследство стоимостью 146 162 доллара 54 цента! Ничего этого не было. Свихнулся как мартовский заяц. Страдает агорафобией – боязнью большого пространства и манией преследования. Пищу берет только из рук матери, чтобы его не отравили «враги». Несчастная гусыня! Каково ей сознавать, до чего довела сына! Возмездие!

Утром встанет Поль, тщательно оденется. В комнате полукругом стоят начищенные до блеска слугой-негром двенадцать пар ботинок – чтобы он мог единым взглядом выбрать подходящую. Потом в полдень с моноклем, тросточкой и цветком в петлице выходит на узкую улицу Нового Орлеана и гуляет, бросая восхищенные взгляды на женщин.

Испанский гранд! Увы! Как ни расценивай наше искусство, а лучше быть шахматным профессионалом, чем профессиональным бездельником. Жаль! Пропал зря шахматный гений, подлинный чемпион мира! И шахматы ведь как любил! «О, женщины, ничтожество вам имя!» Так говорил принц Гамлет про мать-королеву. То же мог бы сказать и про свою мать бедный Поль.

– Грустная история! – сказал, вздохнув, Чигорин. – Спасибо, дорогой мэтр, за интересный вечер.

Он оплатил счет гарсону и встал.

– Постойте! – схватил его за руку Арну де Ривьер. – Вы завтра уезжаете в далекую Россию, к волкам, бегающим вечной полярной ночью по снежным улицам Петербурга…

– И день у нас сменяется ночью, как в Париже, и волки по улицам не бегают, – обиженно возразил Чигорин. – Разве только двуногие, да и те ездят в колясках.

– Все равно! Больше с вами, может, не увидимся. Я уже стар. Я не зря так разболтался о Морфи. Кто-кто, а я изучил до косточки и стиль и манеру его игры. Но только одного шахматиста наших дней могу сравнить с гениальным Полем. Угадайте: кого?

– Цукерторта? Стейница? Блекберна? – простодушно перечислял корифеев Михаил Иванович.

Арну де Ривьер посмотрел ему в глаза и торжественно обнял.

– Не угадали. Вас! Я видел все ваши партии из турниров в Берлине, Вене, Лондоне, сам сыграл с вами десять. Вы – Морфи наших дней! У вас, Мишель, такой же искрящийся, как шампанское, талант! Блеск и глубина комбинаций! Очаровательные замыслы! И к тому же смелость, темперамент и любовь к нашему искусству. Но… есть и недостаток, какого не было у Морфи. Вы не всегда играете с одинаковой силой. А это очень важно для успеха. Недооцениваете партнеров, что ли, или устаете под конец? Возьмем наш матч: вы меня не хуже Поля разбили в пух и прах, а потом стали играть спустя рукава, и я почти выкрутился. Так нельзя! Надо тренироваться, как американские боксеры! Надо держать себя под уздцы! Надо работать, имея в виду только одну цель. Одну! Одну!! Одну!!!

– Какую?

– Вы можете, вы должны, вы будете чемпионом мира!

Теги: Михаил Чигорин, история спорта, легендарные спортсмены, шахматы.

    Загрузка...

    Полное библиографическое описание

    • Автор

      Первый автор
      Панов Василий Николаевич
    • Заглавие

      Основное
      Глава четвертая. Звезда международной арены
    • Источник

      Заглавие
      Рыцарь бедный
      Дата
      1968
      Обозначение и номер части
      Глава четвертая. Звезда международной арены
    • Рубрики

      Предметная рубрика
      Персоны
      Предметная рубрика
      Правила и история
    • Языки текста

      Язык текста
      Русский
    • Электронный адрес

    Панов Василий Николаевич — Глава четвертая. Звезда международной арены // Рыцарь бедный. - 1968.Глава четвертая. Звезда международной арены.

    Посмотреть полное описание