Всеволод Бобров

Легенды и действительность

Автор:
Салуцкий Анатолий
Источник:
Издательство:
Глава:
Легенды и действительность
Виды спорта:
Футбол, Хоккей
Рубрики:
Персоны
Регионы:
РОССИЯ
Рассказать|
Аннотация

В среде болельщиков о Всеволоде Боброве рассказывают невероятное множество всевозможных былей и небылиц. Этот особый, повышенный «мифотворческий» интерес к выдающемуся футболисту и хоккеисту вполне закономерен. Его спортивный дебют совпал по времени с таким мощным развитием советского спорта в

Легенды и действительность

В среде болельщиков о Всеволоде Боброве рассказывают невероятное множество всевозможных былей и небылиц. Этот особый, повышенный «мифотворческий» интерес к выдающемуся футболисту и хоккеисту вполне закономерен. Его спортивный дебют совпал по времени с таким мощным развитием советского спорта в целом, о каком могли только мечтать «короли удара, финта и паса» двадцатых-тридцатых годов. Кроме того, имя Всеволода Боброва было, как говорится, «на слуху» у болельщиков круглый год: по сумме футбольно-хоккейной популярности с Бобровым, конечно, никто сравниться не может – ни в нашей стране, ни в мире. И превзойти эту сумму, видимо, никому уже не удастся.

И все-таки самое главное, скорее всего, состояло в том, что Всеволод Бобров был не просто выдающимся игроком в мяч и в шайбу, а незаурядной, очень яркой, разносторонне одаренной личностью.

«Шаляпин русского футбола, Гагарин шайбы на Руси», – написал о нем Евгений Евтушенко.

Впрочем, Боброву чужда была монументальность, он всегда, даже в зените своей славы, оставался простым, очень доступным и необычайно добрым русским парнем, отзывчивым и бесшабашным, увлекающимся, с тонкой, легко ранимой душой. И кто знает, если уж продолжать ряд поэтических сравнений, то, возможно, «Есенин русского футбола» было бы точнее… Во всяком случае факт, что Бобров был фигурой глубоко народной и вошел в жизни целого поколения, что он не просто играл, а своей игрой воспевал футбол и хоккей, – этот факт сомнению не подлежит.

Слава и популярность Всеволода Боброва были огромными, поистине всенародными. В 1951 году вместе с известной конькобежкой чемпионкой мира Риммой Жуковой он пошел в Большой театр на оперу «Аида». Но после первого акта, казалось, бесследно исчез. В следующем антракте Жукова нашла Всеволода в фойе – он был окружен весьма солидной толпой болельщиков. И только тут поняла, почему заметно поредел зрительный зал Большого театра.

Интерес к Боброву соперничал даже с извечной научной любознательностью, которая свойственна людям. И в этой связи следует привести одно из писем, пришедших к Боброву в 1950 году: «Уважаемый тов. Бобров! Я студентка педагогического института, прохожу педагогическую практику в одной из школ города Калинина. Мне в качестве контрольного мероприятия предложили провести вечер вопросов и ответов с мальчишками 6-7-х классов. Вы сами знаете, что возраст этот очень своеобразен: мальчики многое хотят знать в области науки, техники, спорта и т. д. Я получила от них вопросы, на которые должна найти ответы и на вечере вопросов и ответов ответить учащимся. Вопросы такие: «Новейшие открытия физики и химии».

«Есть ли жизнь на Марсе?» «Почему лучший игрок команды ЦДКА Всеволод Бобров перешел в команду ВВС?» Я долго думала, как мне ответить на этот вопрос и решила в конце концов написать вам. Прошу вас ответить мне. г. Калинин, 13. До востребования. Журавлевой Зое Васильевне».

Вот так, проблема жизни на Марсе и загадка перехода Всеволода Боброва из ЦДКА в ВВС стояли в одном ряду.

Легенды окружали Всеволода Михайловича еще при жизни. Однако в их бликах порой искажался истинный образ этого человека, а события и факты, связанные с ним, получали неверное толкование. Это отчетливо доказывает уже самая первая серия легенд о Боброве, родившаяся практически одновременно с его появлением в большом спорте. Молодой армейский форвард, новичок, дебютант в течение всего лишь одного сезона произвел такую грандиозную сенсацию в футболе и в русском хоккее, что болельщики мучительно терзались вопросом: откуда взялся этот уникум, этот феноменальный парень? И в поисках ответа на этот вопрос готовы были верить самым невероятным слухам.

Например, в конце сороковых годов из уст в уста передавались клятвенные рассказы «очевидцев» о том, что Боброва якобы усмотрел где-то на Урале один знаменитый авиационный генерал, который летал с фронта в глубокий тыл за новой техникой. Хотя, естественно, эта небылица не выдерживает первого же сопоставления с реальными фактами, она ходит среди болельщиков и сегодня.

Однако существуют и другие, более правдоподобные, версии, причем их множественность отражает подспудные споры по поводу того, кто же именно «открыл» Всеволода Боброва для большого спорта. Эти споры не затихли по сей день, причем после смерти В. М. Боброва стали появляться все новые и новые «подробности», связанные с его дебютом в команде ЦДКА, хотя сам Всеволод Михайлович в своей книге «Самый интересный матч», вышедшей еще в начале шестидесятых годов, казалось бы, исчерпывающе объяснил, как все произошло в действительности.

«В училище была создана футбольная команда, которая приняла участие в розыгрыше Кубка Сибири, – пишет В. М. Бобров. – Играл в этой команде и я. Мы обыграли со счетом 4:2 спортсменов Челябинска, а затем жребий свел нас… с моей родной ленинградской командой «Динамо», находившейся тогда в этих местах. Не удержался я, еще до начала игры побежал к ним в раздевалку. Бросился, как родному, на шею Валентину Васильевичу Федорову, жму руки Аркадию Алову, Василию Лоткову, знакомлюсь с новым вратарем Виктором Набутовым…

Игра прошла интересно. Лишь за десять минут до конца забили нам ленинградцы решающий гол. Только дал судья свисток на окончание матча, я снова бросился к землякам. Иду, расспрашиваю об общих знакомых. А Федоров, гляжу, все смотрит и смотрит на меня.

– Что это вы, Валентин Васильевич?

– Окреп ты, Севка! И играть стал сильнее. Надо бы тебя в армейскую команду определить».

И далее Бобров связывает эту встречу с переходом в команду Центрального Дома Красной Армии.

Совершенно иначе излагает обстоятельства бобровского дебюта бывший корреспондент «Красного спорта» Юрий Ваньят, еще в годы войны написавший первую газетную заметку об игре Всеволода Боброва. В большой статье «Слово о Боброве», которая появилась вскоре после смерти Всеволода Михайловича, Ваньят рассказывает о том, как летом 1944 года представил молодого футболиста тренеру ЦДКА Б. А. Аркадьеву.

Третья версия принадлежит бывшему спартаковскому хавбеку Александру Михайлову, принимавшему участие в знаменитом матче против басков, когда «Спартак» победил со счетом 6:2. В той игре Михайлову буквально раздробили колено, он очень долго лечился и не скоро достиг хорошей спортивной формы. Когда началась Великая Отечественная война, Александр вместе с заводом, где он работал, эвакуировался в Казань. Там он все же продолжал поигрывать в футбол. И в матче со сборной командой Омска, совершавшей турне для сбора средств в фонд сталинградских детей, как говорится, на своей шкуре испытал атакующую мощь неизвестного форварда Боброва.

А вскоре в командировку в Казань приехал из Москвы его старый товарищ по спорту Володя Веневцев, футбольно-хоккейный игрок команды ЦДКА.

– Заберите вы к себе этого Боброва, – сказал Михайлов Веневцеву. – Выступает за команду какого-то военного училища из Омска. Игрочище страшенный!

По возвращении в Москву Веневцев передал этот разговор своему тренеру Борису Андреевичу Аркадьеву.

Наконец, еще одна легенда повествует о том, что в Москву Всеволода Боброва перевели по рекомендации известного армейского спортсмена Михаила Орехова, которому красочно рассказал о невиданном форварде кто-то из уральских друзей. Некоторые считают, будто бы Боброва опять-таки на Урале углядел Михаил Иосифович Якушин, хотя сам Якушин отрицает это.

Возможно, существуют и другие, менее известные версии. Но как ни парадоксально, они не только не исключают, а, наоборот, дополняют друг друга. Безусловно, переезду Боброва в Москву способствовали все – Федоров, Ваньят, Михайлов, Веневцев, Орехов и, видимо, многие, многие другие люди, которые наблюдали игру Всеволода в Омске или слышали о ней. Вообще, маловероятно, чтобы честь открытия истинного спортивного таланта могла принадлежать какому-то одному-единственному человеку. В жизни бывает иначе: спортивная слава рождается коллективно, молва о способном новичке передается болельщиками из уст в уста. Кстати, сам Всеволод Михайлович Бобров хорошо это понимал. Впоследствии, уже работая тренером московского хоккейного «Спартака», он привез из того же Омска отличного защитника Виктора Блинова, обладавшего феноменально сильным броском. Но вовсе не приписывал себе лавры «первооткрывателя», а говорил, что присмотреться к Блинову ему советовали некоторые омские любители хоккея, а также его омский друг военной поры тренер Федор Павлович Марчук (он, кстати, частенько сообщал В. М. Боброву о новых футбольно-хоккейных сибирских талантах).

Таким образом, многие рассказы о дебюте Всеволода Боброва, по сути дела, имеют общий знаменатель и нет оснований противопоставлять их друг другу. А путаница и разнобой нередко возникают из-за совершенно нелепых, безответственных версий. Одна из них, к сожалению не изустная, а опубликованная пятидесятитысячным тиражом, принадлежит М. Н. Александрову. В своей книге «Призвание – тренер», посвященной жизненному пути Аркадия Ивановича Чернышева, он ничтоже сумняшеся пишет следующее: «Вскоре после войны в Омск приехала команда ЦДКА, чтобы провести с местной командой встречу на Кубок СССР по футболу. На юного Боброва обратил внимание Борис Андреевич Аркадьев, в ту пору старший тренер армейцев. Всеволод Бобров непринужденно, раз за разом оставлял у себя за спиной одного из лучших защитников ЦДКА Константина Лясковского и неудержимо рвался к воротам, заставляя все время быть начеку опытного и хладнокровного вратаря Владимира Никанорова».

«Вскоре после войны», а именно 18 мая 1945 года, Всеволод Бобров впервые выступил за основной состав ЦДКА в матче против московского «Локомотива» на стадионе «Сталинец» в Черкизове, забив два гола, – таковы реальные факты. А небылица, опубликованная М. Н. Александровым в 1979(!) году, лишь вносит сумятицу в умы новых поколений болельщиков, которые знакомятся с историей отечественного футбола по мемуарной спортивной литературе. И вдобавок бросает тень на достоверные рассказы о появлении Всеволода Боброва в большом спорте, о его первых шагах в Москве.

Кстати, если говорить об этих первых шагах в буквальном смысле, то они были весьма своеобразными. Всеволод Бобров уезжал из Омска воинским эшелоном, еще не зная, попадет ли он в столицу, поскольку маршрут эшелона ему, естественно, известен не был. Провожал его брат Борис – на одной из пригородных сортировочных станций, где формировался состав. Они долго ходили вдоль теплушек, и Сева говорил, что недавно встретился с ленинградскими друзьями-футболистами, в частности с Федоровым, и они обещали подсказать футбольному начальству, что в Омске есть хороший футболист – уже готовый игрок Бобров. Но пока вестей никаких нет. А удастся ли попасть в Москву, неизвестно.

Потом эшелон медленно тронулся, братья долго махали друг другу руками, не зная, свидятся ли вновь.

Но вскоре в Омск пришло письмо от Михаила Андреевича Боброва. Отец, уже переехавший в Москву, сообщал, что по счастливой случайности эшелон, в котором везли Севу, остановился в столице. А когда семья Бобровых вместе встречала новый, 1945 год в отцовской квартире близ станции Лосиноостровская, Всеволод подробнее рассказал, как все произошло.

Ему дали увольнительную, и он долго шагал по железнодорожным путям, пока не вышел на перрон Курского вокзала. Здесь Бобров растерялся от обилия людей и в конце концов вломился в какую-то дверь, не заметив таблички: «Посторонним вход запрещен!» На него сразу же набросилась дежурная в железнодорожной фуражке, схватила младшего лейтенанта за вещмешок и попыталась вытолкнуть на перрон. Но Бобров, слегка ошалевший от московской вокзальной круговерти, продолжал упрямо шагать по какому-то коридору вперед, волоча на себе дежурную, вцепившуюся в заплечный «сидор». В это время он уже был силен как буйвол и не чувствовал тяжести, а вопли за спиной только подгоняли его.

Так Бобров подошел к следующей двери, отворил ее и, провожаемый угрозами станционной дежурной, оказался на площади Курского вокзала.

Оглядевшись и поправив заплечный «сидор», Всеволод Бобров впервые зашагал по московским улицам – в долгополой шинели, в низеньких желтых сапожках, сшитых Иваном Христофоровичем Первухиным по моде «шимми», и с маленьким колечком на мизинце правой руки, в которое был вделан круглый голубой камешек бирюзы, – талисманом на счастье.

Это было в августе 1944 года.

Хочется повторить, что за всю историю советского футбола и хоккея не было игрока, который совершил бы столь стремительный и головокружительный взлет, как Всеволод Бобров. Да и в мире с ним в этом отношении может соперничать, пожалуй, только Пеле, который на чемпионат мира 1958 года приехал «темной лошадкой», а уехал из Швеции признанным «королем футбола».

Но увы, в отличие от Пеле, талант которого впоследствии проявился еще более ярко, Бобров по-настоящему – в расцвете лет, сил и опыта – так и не состоялся. Точнее сказать, он не смог раскрыть в футболе свои истинные возможности.

Помешали травмы.

Охота на лучших форвардов продолжается и сегодня, о чем свидетельствуют весьма наглядно чемпионаты мира по футболу, в том числе испанский. Несмотря на ужесточенное судейство, защитники-костоломы, не способные в честной борьбе справиться с искусными нападающими, применяют против них недозволенные приемы, порой откровенно «косят» их, пытаясь устрашить, а то и вовсе «убрать» с поля.

А в тридцатых-сороковых годах, когда правила футбола были более либеральными по отношению к грубиянам, поединки между форвардами и защитниками иногда и вовсе носили характер «сечи», увы, с ведома тренеров.

Конечно, такие наставники, как, например, Аркадьев или Якушин, и в мыслях не держали потакать грубой игре защитников. Впрочем, вообще ни один тренер не приказывал своим игрокам «ломать» противника. Наставления звучали куда более благопристойно: «Играй пожестче!» «Пожестче!» Хитрое слово… И защитники воспринимали эти установки именно так, как того хотелось иным тренерам, а потому играли «в кость», переступая допустимую грань атлетического футбола. За это провинившимся угрожал чаще всего лишь штрафной удар – спортивно-технических комиссий, наделенных правом дисквалификации, еще не было, как, впрочем, и судей-инспекторов, контролирующих действия полевых арбитров.

Вдобавок тактика игры оборонительных линий в ту пору была несколько иной, чем сейчас. Для защитника считалось хорошим тоном отбить мяч посильнее и подальше, а потому некоторые игроки лупили по мячу так яростно, что, попади они вместо мяча по ноге соперника, без носилок не обойтись. Безусловно, классные защитники и полузащитники, такие, как Константин Лясковский, Иван Кочетков, Всеволод Блинков, и многие, многие другие, играли против знаменитых форвардов хотя и резко, быстро, однако в пределах правил, и на их счету не числится травмированных игроков. Но болельщикам были хорошо известны имена и грубых защитников – Колосова из Ленинграда, Пшеничного, Голубева и Лермана из Киева. Все они получили кличку «костоломы». А например, правый защитник московского «Металлурга» Алятрицкий, как случайно выяснилось, чтобы «играть пожестче», даже вставил в подъем своих бутсов алюминиевую накладку – нападающие прямо-таки боялись к нему приближаться.

Короче говоря, таким великолепным нападающим, как Федотов, Карцев, Трофимов, и другим приходилось очень нелегко: персональные опекуны то и дело пытались их терроризировать, «косили» их и сносили.

Григорию Ивановичу Федотову нанесли такую тяжелую травму, что у него образовался вывих правого плеча, по-медицински называемый привычным. Это означало, что травма могла периодически повторяться. Особенно сильно Федотов пострадал в 1948 году в матче против ленинградского «Зенита». Он столкнулся с защитником Левиным-Коганом, упал и снова получил чрезвычайно болезненный привычный вывих плечевого сустава. Врач ЦДКА Искандер Файзуллин, в прошлом знаменитый пловец-марафонец, проплывший сотни километров по Волге, Дунаю и Амуру, не рискнул вправлять плечо в медпункте стадиона, поскольку Григорий Иванович незадолго до этого перенес операцию. На «Скорой помощи» Федотова немедленно доставили в Ленинградский травматологический институт, где врачи долго, но безуспешно пытались «вставить» плечо на место. Наконец пришел какой-то пожилой травматолог, осмотрел Григория Ивановича и велел… положить его на пол. А сам стал снимать со своей правой ноги сапог. Потом лег на пол рядом с Федотовым, сунул ему под мышку свою пятку и сильно дернул Григория Ивановича за правую руку.

Плечевая кость встала на место, и Федотов поднялся с пола вполне здоровым.

Это был старый пироговский способ «валета», которым еще в прошлом веке вправляли плечевые суставы.

Всеволода Боброва тоже нещадно били защитники, делали ему «накладки», «коробочки», заплетали ему ноги и так далее и тому подобное в том же грустном духе. Едва он прикасался к мячу, как немедленно получал весьма чувствительный удар или толчок, уйма энергии уходила не на то, чтобы играть, а на то, чтобы избежать столкновений с игравшими «в корпус» опекунами. Некоторые тренеры даже давали своим подопечным, персонально игравшим против Боброва, вполне определенные наказы, хотя и высказанные в дипломатической форме. А вот что касается болельщиков… Как ни прискорбно, история донесла до нас истошные вопли с трибун: «Бей Бобра!», которые еще больше распаляли и без того чрезмерно рьяных защитников, далеко переходивших границы «мелкого фола» и явно предпочитавших видеть Боброва, сидящим на трибуне, а не играющим на поле. Сейчас, когда страсти послевоенных чемпионатов по футболу давно улеглись, болельщиков, призывавших в то время бить одного из лучших наших форвардов, несомненно должны мучить угрызения совести. И их пример обязан послужить наукой для новых поколений любителей спорта, чьи клубные пристрастия порой мешают восприятию футбола в целом.

Но футбольные и хоккейные арбитры Николай Латышев, Сергей Савин, Эльмар Саар, Николай Усов и другие, наказывавшие нарушителей в пределах правил тех лет, никогда не слышали от Боброва жалоб, он не апеллировал ни к судьям, ни к зрителям. И не отвечал грубостью на грубость, придерживаясь заповеди, которую впоследствии хорошо сформулировал Стэнли Мэтьюз: «Контролировать себя важнее, чем контролировать мяч». Бобров предпочитал сводить счеты с обидчиками иным, чисто бобровским способом: на удары по ногам он отвечал ударами по воротам, разозлившись, забивал голы и вот тогда-то мог сказать что-то торжествующее своему обидчику.

Но однажды Всеволод Бобров не смог воспользоваться этим способом: его унесли с поля на носилках.

Это произошло в Киеве в 1946 году во время печально-знаменитого матча между командами ЦДКА и «Динамо» (Киев), во время матча, который, вообще говоря, обещал стать событием радостным, даже торжественным – на это были свои, особые причины.

Дело в том, что 22 июня 1941 года в Киеве должен был состояться очередной календарный матч на первенство страны – тоже между киевским «Динамо» и ЦДКА. Армейские футболисты приехали в столицу Украины накануне, а утром узнали о том, что началась война. Начальник Центрального спортивного клуба Армии генерал-майор Савва Игнатьевич Паша, тоже приехавший в Киев, немедленно отправился в ЦК КП Украины с просьбой о зачислении футболистов в действующую армию. Однако Паше отказали в этом и дали такие указания: отправляйте команду в Москву, а мы сделаем по радио объявление о том, что матч отменяется, но предупредим болельщиков, чтобы они не сдавали билеты в кассу стадиона: закончится война, разобьем врага, вот тогда по этим же билетам люди и придут на стадион.

Так и было сделано.

И вот минула война. В освобожденном Киеве снова зазвучал футбольный марш и снова готовились к матчу те же команды – «Динамо» и ЦДКА. Но как ни страшно об этом подумать, по старым довоенным билетам, датированным 22 июня 1941 года, никто на стадион не пришел: многие погибли, иных судьба разметала по всей стране. На фронте был убит и Савва Игнатьевич Паша. Но матч, отмененный в трагическое воскресенье, все же состоялся после войны, после победы. И он обещал стать радостным событием.

Но все получилось наоборот.

Сначала с поля унесли Григория Ивановича Федотова. Перед игрой прошел дождь, земля была влажной, а Федотов не учел этого и хотел применить один из своих коронных финтов – с поворотом корпуса резко убрать под себя мяч. Но, видимо, шипы его бутсов очень глубоко вонзились в сырую землю, подошва оказалась словно приклеенной к полю. Между тем Григорий Иванович уже развернулся всем телом. В итоге – разрыв коленных связок.

А через несколько минут несчастье произошло с Всеволодом Бобровым.

Его персонально опекал защитник Николай Махиня, который никак не мог справиться со стремительным армейским форвардом: киевляне проигрывали 0:3. И в один из моментов, когда Бобров в очередной раз обвел своего опекуна и готовился напрямик ринуться к воротам, обозленный защитник… прыгнул ему на пятку. Это хорошо видел находившийся поблизости Валентин Николаев.

Бобров, как всегда, изо всех сил уже рванулся вперед, но его нога оказалась припечатанной к земле.

Коленный сустав не выдержал такой колоссальной нагрузки. Бобров потерял сознание.

Так «сломали» одного из самых выдающихся футболистов нашего времени. И сделал это человек, имевший высшее образование, игрок, о котором в футбольном справочнике словно для иронии написано, что он был «бесстрашным в единоборстве». И что самое поразительное, именно Махиня в 1944 – 1945 годах являлся играющим тренером команды киевского «Динамо». Вскоре после того трагического случая, когда был «сломан» Всеволод Бобров, Махиня покинул большой спорт, оставив о себе поистине геростратову славу.

А Бобров так и не оправился от той тяжелой, киевской травмы которая, по мнению Б. А. Аркадьева, а также товарищей Всеволода по знаменитой пятерке нападения ЦДКА, отняла у Боброва «пятьдесят процентов игры». Иными словами, начиная уже с 1946 года Бобров играл в футбол только наполовину своих истинных возможностей.

Каким же непревзойденным виртуозом футбола сотворила его природа, если он все равно не имел себе равных!

Он играл на обезболивающих уколах. Он бинтовал больную ногу так туго, что частично прекращалось кровообращение, и когда после матчей Бобров снимал повязку с опухшего колена, товарищи по команде думали: «Господи! Как он играет? Как он бегает, да еще забивает голы? Ведь с такой ногой и ходить-то трудно!» В том же, 1946 году в СССР впервые приехали югославские футболисты – белградская команда «Партизан», в состав которой входили несколько игроков сборной. После окончания серии из трех игр состоялся прием для участников матчей. На этом приеме знаменитый югославский инсайд Митич в разговоре о травмах мимоходом обмолвился о том, что белградский профессор Гроспич научился «ремонтировать» коленные суставы.

По дипломатическим каналам быстро навели справки, и той же зимой врач команды ЦДКА, предшественник Файзуллина, ортопед Ранитенский повез Всеволода Боброва в Белград – на операцию.

Между тем именно в зимнем сезоне 194647 года состоялся первый чемпионат СССР по хоккею с шайбой. Травмированный Бобров не тренировался и не принимал участия в играх предварительного турнира, когда все команды-участницы были разбиты на три группы. Но в группе, где выступали ЦДКА и ВВС, сложилась нелегкая ситуация, армейцам необходима была победа над летчиками – лишь в этом случае они могли бы продолжить борьбу. А команду ВВС устраивала ничья. И играющий тренер ЦДКА Павел Коротков все-таки уговорил Всеволода Боброва выйти на лед.

Игра состоялась ровно за день до отлета Боброва в Югославию, это был январь 1947 года. И Коротков на протяжении сорока лет не мог прийти в себя от того, что увидел: Всеволод, впервые приняв участие в матче по хоккею с шайбой, творил на льду чудеса и предрешил исход матча в пользу армейцев, забив несколько шайб. Окончательный счет был 5:2. Таким образом, внезапно появившись на хоккейной площадке, Всеволод Бобров оставил команду ВВС, которую в то время тренировал играющий тренер Анатолий Тарасов, за чертой призеров, поскольку в финальной части турнира медали предстояло разыграть динамовцам, спартаковцам и армейцам.

Таким был дебют Всеволода Боброва в хоккее с шайбой.

А на следующее утро он вылетел в Белград, не сыграв в том сезоне больше ни одного матча.

Увы, операция, которую сделал Гроспич, оказалась неудачной. Правая нога продолжала: болеть, и Файзуллину пришлось возить Боброва на консультации к главному хирургу Советской Армии генерал-майору медицинской службы Ф. Ф. Березкину. В 1950 году последовала вторая операция, в 1952-м – третья, в 1953-м – четвертая… Ничто не помогало! Бобров держался только на уколах и процедурах, во время игр ему приходилось превозмогать сильную боль.

Вдобавок природа, щедро наделив Боброва двигательной гениальностью – движения были его стихией, он моментально, с первого показа усваивал и точно повторял любые физические упражнения, – в то же время отметила его своеобразием конституции. К двадцати годам у Всеволода очень сильно развились плечевой пояс и торс, широкоплечая фигура стала поистине богатырской. А у таких людей на коленные суставы ложится повышенная нагрузка. Что же касается Боброва, то случай тут и вовсе оказался особым. От рождения у него были сравнительно небольшие коленные чашечки. Возможно, именно этой особенностью и объяснялась его изумительная, невиданная пластичность бега, которая проявлялась в футболе, а еще больше – на льду. Но эта врожденная особенность, видимо, сделала Боброва более чувствительным к травмам, что сокращало футбольный век выдающегося спортсмена.

В футболе он вынужден был уменьшить беговую нагрузку и порой дожидался паса, собирая силы для решающего рывка к воротам соперника. Иногда ему даже приходилось по нескольку секунд стоять на одной, здоровой ноге, чтобы дать отдых больной. Не понимая, в чем дело, зрители кричали ему: «Балерина!» Любопытно, что спустя три десятилетия американо-канадские болельщики точно так же окрестили самого ценного игрока Национальной хоккейной лиги (НХЛ) Уэйна Гретцки. Но в это прозвище теперь не вкладывают обидного для спортсмена смысла. Наоборот, один из крупных американских балетных критиков написал статью о Гретцки под названием «Балерина», где утверждал, что игра этого нападающего роднит хоккей с искусством балета…

А защитники-костоломы продолжали нещадно бить Всеволода Боброва, норовя попасть именно по больной ноге. К большому сожалению, бесследно пропали футбольные щитки этого выдающегося спортсмена, которые могли бы стать украшением любого спортивного музея, напоминая о мужестве их владельца и одновременно являясь вещественным доказательством стиля игры некоторых защитников того времени, укором для них. Эти щитки из красной губчатой резины с проложенными в середине бамбуковыми реечками Всеволод Бобров привез из английского турне 1945 года. Потом он играл только в них – до самого своего последнего матча. И эти щитки имели в конце футбольной карьеры Боброва такой страшный вид, будто они изрешечены осколками от снарядов: бамбуковые палочки были раздроблены, резина искромсана.

Катастрофически пострадавшие футбольные щитки Боброва свидетельствовали о том, сколько ударов по ногам досталось их владельцу. Однако Всеволод не стал трусом: с вырезанными коленными менисками, с хроническим воспалением суставов он по-прежнему не боялся находиться в гуще борьбы. И он не катался по траве от боли, не апеллировал к зрителям и судьям, не становился на одну доску с приверженцами «грязной» игры[18].

Лишь один-единственный раз он не сдержался и ответил обидчику.

Но здесь требуется небольшое отступление.

Отвечать грубостью на грубость в футболе и в хоккее категорически запрещено. И все-таки бывают очень редкие, вот уж поистине исключительные случаи, когда необходимо дать сдачи. В спорте – как в жизни: иногда возникают такие ситуации, что надо ответить; ответить, чего бы это ни стоило. Потому что на футбольно-хоккейных полях могут развиваться события, значение которых выходит за рамки спортивных.

Такой случай однажды произошел с армейским защитником Юрием Нырковым.

Нырков был единственным среди игроков ЦДКА, кто прошел через горнило войны. Командиром САУ – самоходной артиллерийской установки – он сражался под Полтавой, в Северной Померании, а затем участвовал в штурме Берлина. Старший лейтенант Нырков закончил войну, находясь в составе 3-й ударной армии, которая брала рейхстаг, и оставил свою подпись на его стенах.

После победы Юрий Нырков играл центральным защитником в сборной по футболу Советской группы войск в Германии, был ее капитаном. В 1946 году к ним в гости приехала команда ЦДКА. Юрий приглянулся Борису Андреевичу Аркадьеву, и тренер армейцев на следующий год вызвал Ныркова в столицу.

Юрий Александрович в это время лежал в госпитале: лечился от радикулита. Его прогревали кварцевыми лампами, однако с дозой облучения явно переборщили и обожгли пациенту ноги. Поэтому Нырков не торопился в Москву. Но вскоре пришла повторная, уже грозная телеграмма, и старшего лейтенанта погрузили в самолет.

Перед Аркадьевым он предстал опираясь на палку, потому что еле двигался.

Но уже через две недели, когда отпали ожоговые корки, Юрий Нырков начал играть за армейский клуб в дублирующем составе. Очень мужественный, волевой человек, награжденный многими боевыми орденами и медалями, он сразу стал пользоваться в команде огромным авторитетом, товарищи избрали его секретарем партийной организации футбольно-хоккейного коллектива ЦДКА. И вот именно Юрий Нырков однажды подвергся оскорблениям на футбольном поле.

Это произошло в матче с одной из зарубежных команд, который проходил на стадионе «Динамо» в Москве. Правый крайний гостей начал играть, как говорится, на грани фола. Но Нырков не реагировал на такую тактику. Юрий Александрович отличался завидными хладнокровием и выдержкой, а кроме того, слыл очень корректным игроком. Однако нападающий соперников воспринял спокойствие Ныркова как боязнь силовой борьбы, как приглашение к дальнейшему натиску, а потому наглел буквально с каждой игровой ситуацией. И все же защитник ЦДКА стойко не отвечал грубостью на грубость.

Но вдруг форвард позволил себе нечто недопустимое. В один из моментов, когда армеец снова отобрал у него мяч, нападающий замахнулся на защитника кулаком, сопроводив этот жест соответствующими словами на ломаном русском языке. И тогда произошло нечто непредвиденное: бывший фронтовик и будущий генерал Советской Армии мгновенным, неуловимым апперкотом свалил обидчика наземь.

Армейским футболистам предстоял ответный матч за рубежом с той же командой. Друзья говорили: держись, Юра, будет тебе тяжело. Однако Нырков лишь отшучивался: «Ничего, на фронте было страшнее». И действительно, в ответном матче совершенно никаких неприятных эксцессов не произошло: правый край соперников на сей раз играл… на левом краю, подальше от Ныркова.

В канадских профессиональных хоккейных командах существуют игроки, цель которых состоит в том, чтобы подавить силовой игрой лучших нападающих противника. Но этот психологический прием откровенного силового давления на ведущих форвардов применяется не только в Канаде и не только в хоккее. Поэтому в каждой команде должен быть спортсмен, который в трудной психологической ситуации способен взять на себя инициативу ответных действий.

В хоккейной команде ЦДКА таким игроком был Владимир Веневцев.

У него было несколько длинноватое, зато весьма выразительное прозвище «пополам или вдребезги».

В отличие от Владимира Никанорова и Александра Виноградова, обладавших могучим телосложением, защитник Володя Веневцев был невысокого роста. Но он славился удивительным, редкостным бойцовским характером, играл очень смело, отважно. Достаточно сказать, что за время своей спортивной карьеры Веневцев трижды проламывал телом хоккейные борта, сделанные из досок пятидесятимиллиметровой толщины, – с такой страстью врезался он в них. А однажды, когда кто-то из соперников в кровь разбил ему губы, Веневцев применил против него такой силовой прием, что обидчик просто-напросто вылетел через борт за пределы хоккейной площадки. Армейца в тот раз наказали десятиминутным штрафом: в отличие от футбола, прежние правила игры в хоккей с шайбой были более строгими, чем сейчас, но нынешним правилам Веневцева не удалили бы с ноля.

Свой бойцовский дух Владимир Веневцев сохранил до преклонных лет. Спустя три десятилетия, когда ему было уже семьдесят, Веневцев отдыхал в Клязьминском пансионате, под Москвой, и однажды отправился через лес в соседний поселок. Но вскоре у него начало сильно щемить сердце. Упрямый, поистине несгибаемый, Веневцев все-таки дошел до своей цели и вернулся обратно. В пансионате его увидел отдыхавший там же Валентин Николаев, в прошлом игрок ЦДКА, а ныне полковник запаса, работник Управления футбола Спорткомитета СССР. Николаеву показалось странным, что Веневцев побледнел как лист бумаги, и Валентин Александрович силой заставил его пойти к врачу. Тут и выяснилось, что Веневцев прошагал пять километров с инфарктом миокарда!

Но он все-таки выкарабкался из болезни и продолжает работать заместителем директора стадиона ЦСКА.

О бесстрашии Владимира Веневцева свидетельствует поистине уникальный случай, произошедший во время второго чемпионата страны по хоккею с шайбой, когда московские армейцы встречались с сильной в то время командой рижского «Динамо», уже обыгравшей своих московских одноклубников, а также спартаковцев и ВВС.

Армейцы чувствовали себя неважно. С вечера их по недоразумению разместили в плохоньком отеле, кишевшем клопами, и это вынудило хоккеистов ночью перебраться в гостиницу рижского Дома офицеров. Они перенервничали и, возможно, по этой причине игра у них, как говорится, не пошла. Рижане повели со счетом 1:0. И вдобавок назревал второй гол. Хозяева поля непрерывно атаковали. Во время одной из атак им удалось уложить на лед вратаря Григория Мкртычана и защитника Веневцева, а шайба попала к известному в то время рижскому хоккеисту Роберту Шульманису, который сильно швырнул ее в незащищенные ворота.

Веневцев видел, что шайба летит в сетку, и принял мгновенное единственно возможное для спасения ворот решение: на руках приподнявшись со льда, подставил под стремительную шайбу… свой лоб.

Впрочем, в считанные доли секунды, отведенные ему на размышления и действия, Вепевцев успел мысленно «просчитать» все возможные последствия и сделал встречное движение головой, отбив шайбу к борту. Это спасло защитника от прямого попадания: удар получился скользящий и, хотя хлынула кровь, сотрясения мозга не произошло. К Веневцеву бросились товарищи, но он успокоил их: «Все в порядке!» И продолжил игру.

Вдохновленные этим мужеством армейцы воспрянули духом. Всеволод Бобров закрутил на льду такую карусель, что рижане дрогнули, в их ворота посыпался град шайб. Правда, Бобров не смог доиграть этот матч до конца, за несколько минут до финальной сирены, когда игра была уже сделана, он вынужден был покинуть поле, потому что очень плохо себя почувствовал. В раздевалке выяснилось, что Всеволод играл с температурой тридцать девять градусов!

Вот таким был защитник ЦДКА Владимир Веневцев. И когда противники пытались терроризировать Всеволода Боброва силовыми приемами, он не отвечал на них, а лишь иногда подъезжал к Веневцеву и говорил: «Володя, что же это делается! Уйми ты их!» И Веневцев начинал встречать чужих нападающих с такой яростью, хотя и в пределах правил, что быстро срабатывала «обратная связь»: Боброва оставляли в покое.

Но в футболе Веневцев был вратарем. Вдобавок из-за своего возраста – он 1913 года рождения – Владимир уже не играл вместе с Бобровым на зеленых полях. К тому же футбол не хоккей: здесь нельзя «мстить» за синяки друга. И однажды Всеволод Бобров был вынужден постоять за себя в несвойственной ему манере.

Это произошло в Тбилиси в матче с местным «Динамо». Боброва персонально опекал полузащитник Григорий Гагуа, «страстный в борьбе», как элегантно характеризует его футбольный справочник, и грубый, жесткий игрок, каким знали его все зрители, судьи и футболисты. Сдержать Боброва ему не удавалось, форвард был, что называется в ударе и своими финтами все время обманывал Гагуа. Полузащитник не выдержал и начал грубить. Ударил Боброва по ноге один раз, второй, третий… И наконец, так сильно хлестанул Всеволода сразу по обеим ногам, что Бобров буквально рухнул на колени и… заплакал. Да, впервые в жизни заплакал на футбольном поле – наверное, не от боли, а от обиды, от несправедливости: ведь знал же Гагуа, что у него болит нога, знал, что хирургическая операция, которую сделали в Югославии, прошла неудачно! И все равно так безжалостно!

Судья в очередной раз дал штрафной в пользу армейцев, и матч продолжился. Но вскоре, в одном из эпизодов, когда Бобров и Гагуа боролись за навесной мяч, Всеволод совершенно открыто, намеренно, можно сказать, демонстративно пошел на полузащитника с прямой ногой… Гагуа свалился. К месту происшествия подбежал судья. Но столь же демонстративно не наказал Боброва, а сердито проворчал в адрес полузащитника: «Ну что, получил? Так тебе и надо! Вставай!» Хорошо известно, что тбилисские зрители очень эмоционально болеют за свою команду. Но в этот раз они преподнесли показательный урок истинной болельщицкой объективности – освистали именно Гагуа, наградив аплодисментами Боброва.

С тех пор на матчах в Тбилиси – а было их немало – ни один защитник не играл против Всеволода грубо: не из боязни ответных действий, а из уважения к игроку, который в критической ситуации проявил бойцовский характер и сумел ответить на несправедливость, постоять за себя.

Конечно, теперь подобные ситуации невозможны. Форвардов в известной мере оберегают желтые и красные карточки, защитники силового стиля вынуждены действовать с опаской, исподтишка.

Но в те годы правила еще не были столь строги. И это помешало Всеволоду Боброву проявить свой истинный футбольный талант.

Зато в хоккее с шайбой, где скольжение по льду уменьшает нагрузку на коленные суставы, Всеволод Бобров официально был признан лучшим форвардом мира – это случилось на чемпионате 1954 года в Стокгольме.

В хоккее Боброву вообще сопутствовало везенье. И тут нельзя не вспомнить о трагическом событии, произошедшем 7 января 1950 года. В тот день Всеволод Бобров должен был погибнуть в авиационной катастрофе вместе с командой ВВС.

Но Бобров остался жив.

Как и почему он не оказался в самолете, вылетевшем из Москвы в Свердловск? – вот вопрос, который до сих пор дискутируется среди болельщиков. И ответом на него служат самые невероятные легенды.

Первым тренером команды ВВС по хоккею с шайбой был Анатолий Тарасов. Весной 1946 года по рекомендации Б. А. Аркадьева Тарасов был направлен в спортивный клуб летчиков и маршал авиации К. Н. Вершинин приказал ему вылететь в Кобулети, под Батуми, чтобы принять футбольную команду ВВС. Но в начале зимы того же года стало известно о проведении первого чемпионата СССР по хоккею с шайбой, и Тарасов все свои молодые тренерские силы сосредоточил на новом виде спорта. Его команда заняла в первом чемпионате четвертое место, поскольку внезапное появление Всеволода Боброва в решающем матче предварительного турнира, о чем уже шла речь, не оставило команде Тарасова никаких шансов на победу.

Ее костяк составили спортсмены одного из московских военных училищ, где начальником был блестящий строевой командир генерал-майор Виктор Эдуардович Василькевич, великий поклонник спорта, любитель верховой езды, футбола и хоккея. Училище в годы войны эвакуировалось в Тамбов, но в 1944-м вернулось в столицу. И его начальник вновь принялся формировать футбольные и хоккейные команды. Именно Виктор Эдуардович Василькевич, о котором с теплым чувством вспоминают многие армейские спортсмены, заинтересовался появившимся в Москве Всеволодом Бобровым и на несколько месяцев взял его к себе, пока армейцы, пользуясь правом главной команды Вооруженных Сил, не забрали Боброва в свой коллектив. Это произошло поздней осенью 1944 года.

Позже генерал Василькевич стал заместителем командующего ВВС Московского округа и на этом посту также приложил немало сил для развития футбола и хоккея. Собственно говоря, именно Василькевич создал спортивный клуб ВВС, где начали культивировать наиболее популярные виды спорта – футбол, хоккей, волейбол, баскетбол, легкую атлетику, гимнастику, велосипед. Правда, спортивной базы у клуба не было. Например, футболисты тренировались где придется – по большей части на стадионе МВО в Лефортове. А для хоккеистов позднее построили маленькую базу в тогдашнем пригороде Тушине, близ улицы Свободы, по случайному совпадению совсем рядом с домиком, в котором жил брат Бориса Андреевича – Виталий.

Между тем на футбольных полях у ВВС дела в это время шли не блестяще. И командование стало вмешиваться в формирование состава команды. Тарасов с этим смириться не мог, начались трения. Но как раз в это время кто-то подсказал генералу, что в Военно-воздушной академии имени Жуковского, иными словами, в ведомстве ВВС, преподает заслуженный мастер спорта футболист и хоккеист Павел Коротков.

Коротков принадлежал к старшему поколению спортсменов. В составе советской футбольной команды он участвовал в первенстве мира среди рабочих команд в Париже в 1934 году. Там же, во французской столице, 1 января 1936 года он играл в знаменитом матче с «Рэйсингом». В то же время Коротков был опытным инженером и с середины тридцатых годов работал начтехом Академии имени Жуковского, а затем – помощником начальника академии. После войны, в сорок лет, Короткову было уже трудно играть в футбол, однако русский хоккей он не бросал. Опыт и авторитет Павла Михайловича выдвинули его в играющие тренеры хоккейной команды ЦДКА сначала по русскому, а потом по канадскому хоккею.

Дальнейшая судьба Павла Михайловича была определена мгновенно: перевести из академии на штатную работу тренером в футбольную и хоккейную команды ВВС. А Тарасов, наоборот, вернулся в ЦДКА. Таким образом, произошла как бы рокировка тренеров.

Коротков тренировал ВВС до осени 1949 года. К этому времени хоккейная команда летчиков значительно окрепла, ее состав усилился за счет перешедших в нее игроков московского и рижского «Динамо» и она стала претендовать на лидерство в чемпионатах страны.

Павла Короткова, вернувшегося в академию имени Жуковского, сменил Матвей Гольдин, известный в довоенное время игрок в русский хоккей, отличавшийся спортивным фанатизмом. По рассказам Анатолия Тарасова, который перед войной играл с Матвеем в «Крыльях Советов», Гольдин мог в тридцатиградусный мороз выйти на лед в хоккейных ботинках, надетых чуть ли не на босу ногу, и не уходил греться в раздевалку часа два, хотя все остальные больше двадцати минут на льду не выдерживали. Впоследствии Матвей Иосифович Гольдин долго работал главным инженером стадиона в Лужниках.

Гольдина освободили от тренерских обязанностей за несколько дней до вылета команды ВВС на Урал. Летчики встречались с динамовцами и проиграли. У победителей особенно отличился Чепец – Василий Трофимов, который начинал заниматься русским хоккеем в Болшевской трудкоммуне, где до войны работал тренером Гольдин. Когда обе команды после игры направлялись в раздевалку, Матвей Иосифович сказал Трофимову: «Что ж, поздравляю, Василек! Отлично сыграл». Гольдин не заметил, что позади шел безмерно расстроенный проигрышем авиационный меценат. Услышав слова Гольдина, он воскликнул: «Ах так! Ты наших врагов поздравляешь?!» В тот же день тренера сняли. Благодаря этому он не оказался на борту самолета, потерпевшего катастрофу и остался жив.

Не взяли на Урал и двух игроков команды ВВС – Шувалова и Виноградова.

Виктор Шувалов вырос в Челябинске, в первые послевоенные годы выступал за «Трактор», и его переезд в Москву челябинские болельщики, естественно, не одобряли. Поэтому командующий, который не уставал заниматься хоккейно-футбольными делами, лично распорядился Шувалова на Урал не брать, дабы не создавать излишнего ажиотажа среди любителей спорта, как он сказал, «не дразнить гусей».

Что же касается Александра Виноградова, то он был дисквалифицирован за нападение на вратаря. Вдобавок на тренировке перед отъездом на Урал самого Александра сильно «пустил» в борт Юрий Жибуртович и Виноградову пришлось подлечиваться. Богатырского сложения, быстрый и резкий, он с самого начала воспринял хоккей с шайбой как изумительную возможность для того, чтобы в полной мере проявить свою молодецкую удаль. Во время матчей первого чемпионата страны, проходивших на Малом поле стадиона «Динамо», именно Виноградов оказывался наиболее частым гостем скамейки штрафников, которая была в новинку для зрителей. Борэль (это прозвище, загадочно-непонятное даже для самого Виноградова, сопровождало его всю спортивную жизнь, с самых ранних детских лет) поначалу производил впечатление этакого «хоккейного рубахи-парня». Позже, когда все осознали серьезность и важность хоккея с шайбой, Виноградов излечился от чрезмерной задиристости и стал первоклассным, лучшим для своего поколения защитником. Но в конце 1949 года в игре Александра все еще сказывались рецидивы былого лихачества. В итоге он был дисквалифицирован на две игры, что и помогло ему избежать авиационной катастрофы.

Впрочем, команда ВВС должна была ехать на Урал поездом – времени до очередных календарных матчей оставалось еще предостаточно. Однако новый играющий тренер Борис Бочарников настоял на том, чтобы лететь самолетом.

По профессии инженер, человек очень умный и образованный, Бочарников был одержимым спортсменом, поистине фанатиком хоккея, очень честным, справедливым и чрезвычайно строго соблюдавшим спортивный режим. Во время первого чемпионата страны по хоккею с шайбой он выступал за московское «Динамо», но потом перешел в ВВС. В то время в команду летчиков звали многих динамовцев, в том числе Василия Трофимова, а также тренера Аркадия Чернышева. Однако приглашение принял лишь один Бочарников.

Став тренером, о чем он мечтал давно, Борис не желал терять ни одного тренировочного дня, а поезд на Урал в то время шел почти трое суток. В результате по настоянию Бочарникова хоккейной команде предоставили самолет, на котором 5 января 1950 года команда ВВС вылетела в Свердловск.

Однако до места назначения самолет не долетел. Произошла катастрофа.

На ее месте нашли искореженную груду металла, а также несколько пар хоккейных коньков с чудовищно изогнутыми лезвиями. По сломанному пополам серебряному рублю двадцатых годов опознали доктора Гальперина, врача команды. Он всегда носил с собой этот талисман, который все-таки не уберег своего владельца. В одном из кусков самолетной обшивки сохранилась колода игральных карт. Их вечно возил с собой Борис Бочарников, который был завзятым преферансистом.

Вместе с Бочарниковым погибли несколько великолепных хоккеистов того времени, зачинателей советского хоккея с шайбой. Их имена сохранились не только на обелиске, установленном близ Свердловского аэродрома Кольцово, но также в истории нашего хоккея, нашего спорта.

Среди них были рижане – один из первых вратарей сборной команды СССР Гарри Меллупс и защитник Роберт Шульманис, который еще в буржуазной Латвии выступал за знаменитую команду «Все звезды Балтики», – элегантный, хлесткий игрок, обладавший очень сильным по тем временам броском. Этот игрок пружинил всем телом и выбрасывал шайбу из-под клюшки, как из катапульты. Именно под его мощнейший бросок и подставил свой лоб Владимир Веневцев. В отличие от Гарри Меллупса, который был добрым, простодушным парнем, Шульманис был несколько скованным и не так легко, как вратарь, влился в коллектив летчиков. Погиб и Иван Новиков, очень быстрый, напористый и техничный крайний нападающий. Новиков, можно сказать, вырос на территории Московского института физической культуры: его отец руководил подготовкой институтских спортплощадок – заливал катки, подстригал футбольные газоны, укатывал корты. На этих кортах и начал играть Иван Новиков, который потом помимо хоккейной славы обладал известностью одного из лучших теннисистов страны.

Всю свою недолгую жизнь прожил на территории Московского инфизкульта и Зденек Зигмунд, по национальности чех, очень честный, открытый парень, которого особенно любили в команде. В двадцатые годы его отец был одним из руководителей института физкультуры, а в ту пору – в период острого жилищного кризиса – многие преподаватели получали комнаты в жилых корпусах старинного Разумовского дворца на Гороховом поле, построенном великим русским зодчим Матвеем Казаковым, чье имя вскоре получила улица, где размещался инфизкульт.

Зденек тоже был отличным теннисистом, чемпионом страны в парном разряде. Поигрывал он и в футбол – для себя. Но весной 1945 года полностью переквалифицировался в футболиста. Это случилось в Тбилиси, во время предсезонной подготовки. Зигмунд жил на стадионе «Динамо» вместе с игроками из «Крыльев Советов». Но перед последней контрольной игрой внезапно заболел Александр Севидов и тренер «Крылышек» Владимир Кузьмич Егоров попросил Зденека: сыграй центра нападения. Дебют получился отменный, хотя, конечно же, и не такой триумфальный, как у Григория Федотова, который в 1936 году на том же тбилисском стадионе «Динамо» впервые выступил за основной состав команды «Металлург» и забил соперникам два мяча. (Любопытно, что Федотова тоже выставили на игру внезапно и случайно: лишь потому, что один из игроков в тот раз опоздал на матч.) Впоследствии Зденек Зигмунд закончил инфизкульт и перешел в хоккей с шайбой. Во время первых международных товарищеских матчей советских шайбистов – с чехословацкой командой «ЛТЦ» – он играл против своих соотечественников.

Был среди погибших и левый крайний нападающий Юрий Жибуртович. Он родился в Куйбышеве, играл там в хоккей на стадионе «Спартак», а перед самой войной был призван в армию и направлен в роту обслуживания одного из московских военных училищ. Затем Юрий поступил в это училище и Виктор Эдуардович Василькевич привлек его к большому спорту. В 1950 году Юрий Жибуртович уже имел звание капитана и учился на третьем курсе Военно-воздушной академии имени Жуковского. Ему было 29 лет, он говорил, что играет последний сезон.

Жил Юрий в одном из домов за стадионом «Динамо», неподалеку от Центрального аэродрома, располагавшегося на Ленинградском шоссе, откуда должен был взлететь самолет с командой ВВС. И тем не менее Юрий явно запаздывал к вылету – такое, впрочем, с ним случалось весьма часто, это знали все, его даже звали «капушником». Чтобы поспеть на самолет, Жибуртович изо всех сил припустил бегом через Петровский парк и на сей раз хотя и взмыленный, но прибыл вовремя.

В авиакатастрофе погиб младший брат Анатолия Тарасова – Юрий, которого в спортивном мире нарекли Багратионом за портретное сходство со знаменитым полководцем. Юрий до 1944 года воевал, а потом был отозван в команду ВВС. Это был хороший игрок, добродушный, покладистый, как говорится, «свой в доску» парень, который на хоккейной площадке дрался, пожалуй, лишь с одним человеком – со своим старшим братом Анатолием. По словам самого Анатолия Тарасова, Юрий не раз «бил» его, играя сначала в русский, а затем в канадский хоккей.

Погибли в авиакатастрофе также второй вратарь ВВС Виктор Исаев, который в спортивном мире имел прозвище Фыка, нападающий Саша Моисеев, а также врач команды Гальперин и массажист Галкин.

А Всеволода Боброва среди погибших не оказалось: его не было в самолете.

Как и почему?

Этот вопрос три с лишним десятилетия оставался дискуссионным, рождая среди болельщиков самые различные толки, вернее, кривотолки. И лишь недавно, причем совершенно случайно, все окончательно прояснилось.

Но сначала, видимо, следует перечислить хотя бы некоторые из легенд, сложенных о «чудодейственном» спасении Боброва.

Два московских писателя независимо друг от друга рассказывали автору этих строк о том, что Боброва спасли именно они. Дело было так: ресторанное застолье, в котором каждый из них (независимо друг от друга) участвовал вместе с Бобровым, чрезвычайно затянулось и в результате «Севка» опоздал на самолет. Рассказы были совершенно идентичными, если не считать того, что в них фигурировали различные названия ресторанов, в которых происходили застолья. Получалось, что в одно и то же время Бобров присутствовал и в ресторане «Арагви» и в «Москве».

К сожалению, эта версия, не имеющая абсолютно ничего общего с действительностью, распространена достаточно широко, причем подобные «заслуги» в спасении Боброва приписывают себе отнюдь не только деятели литературы, но также некоторые артисты, военные, работники торговли и общепита.

Очень многие – даже в спортивном мире – утверждают, что Бобров будто бы все же примчался на аэродром, но через пять минут после вылета самолета. А Анатолию Владимировичу Тарасову, по его словам, рассказывали, что Бобров якобы появился на Центральном аэродроме в момент вылета и бежал к отлетающему самолету. «Если бы его увидели из иллюминаторов, то, конечно, прекратили бы рулежку», – считает А. В. Тарасов.

Но, например, Андрей Васильевич Старовойтов, в прошлом игрок хоккейной команды ЦДКА, а затем один из лучших советских хоккейных арбитров, рассказывает, что Бобров все-таки явился на аэродром вовремя. Но поскольку до матчей на Урале оставалось еще несколько дней, напоминает А. В. Старовойтов, то Всеволод спросил у Бочарникова: «Зачем мы так рано летим?» Бочарников ответил: «Будем там тренироваться». Но Бобров пожал плечами: «Кто не умеет играть, тот пусть тренируется, а я поеду поездом». И ушел из аэропорта. Правда, рассказывая об этом эпизоде, А. В. Старовойтов добавляет, что сам он на аэродроме не был и говорит с чужих слов, а потому стопроцентной гарантии, что в действительности все было именно так, дать не может.

Эти мнения любопытны в том смысле, что даже среди людей, посвятивших свою жизнь хоккею, совершенно нет ясности в вопросе о том, как именно Всеволод Бобров избежал авиационной катастрофы.

Гораздо более правдоподобно выглядит иная версия, которую рассказывают люди, весьма осведомленные о том, как складывалась судьба Всеволода Боброва на пороге пятидесятых годов, – Виктор Шувалов и Александр Виноградов. Дело в том, что как раз в это время Бобров переходил из команды ЦДКА в команду ВВС – он еще не сыграл за летчиков ни одного матча. И поэтому, как утверждает Шувалов, Всеволод вообще не должен был 5 января лететь на Урал, потому что не успел сдать администратору армейской команды свое хоккейное снаряжение. Ему предстояло сделать это как раз в этот день, а вечером выехать в Свердловск на поезде. Виноградов добавляет, что у Всеволода еще не были оформлены документы на переход в ВВС. И поскольку до матчей на Урале оставалось время, Боброву сперва надо было уладить все административно-хозяйственные дела, связанные с переходом в новый коллектив.

И тем не менее даже Шувалов и Виноградов не правы! Дело обстояло совсем иначе – Всеволод Бобров все-таки должен был лететь в разбившемся самолете!

Но когда существует уже несколько версий, где гарантия, что еще одна будет единственно верной, а не очередной? Такая гарантия существует, ибо все, что произошло с ним в день 5 января 1950 года, однажды рассказал сам Всеволод Бобров, причем в письменной форме.

В 1953 году Бобров решил написать книгу мемуаров – самостоятельно, без помощи литературного записчика. Увы, Всеволода хватило лишь на двенадцать страниц, вновь засосала текучка, и книга осталась не написанной. Но все дело в том, что свою рукопись Всеволод Михайлович начал именно с описания того, как он чудом избежал авиационной катастрофы, в которой разбилась команда ВВС.

Об этих двенадцати страничках, написанных Бобровым, забыли все, в том числе он сам. Но как ни парадоксально, они все сохранились!

Таким образом, спустя три десятилетия появилась возможность узнать, что же произошло с Всеволодом Бобровым 5 января 1950 года, из текста, написанного самим Всеволодом Бобровым.

А это документ неоспоримый.

Впрочем, сначала нелишне на конкретных фактах опровергнуть расхожие версии, которые были известны ранее. Что касается ресторанных застолий, которые якобы спасли жизнь Боброву, то здесь вопрос ясен: самолет улетел из Москвы в шесть часов утра, и никаких опозданий, связанных с дружескими обедами или ужинами просто быть не могло. Не подтверждается и версия о том, что Бобров не успел оформить свой переход в команду ВВС.

Этот переход состоялся еще до Нового года. Но сложность ситуации заключалась в том, что первый матч, в котором Всеволод Бобров должен был выступать за команду ВВС, летчикам предстояло провести на Московском стадионе «Динамо» с… армейцами. Да, вот такая нелепая вышла история: расставшись с коллективом ЦДКА, Бобров вынужден был уже через несколько дней играть против своих вчерашних товарищей по команде.

Но он не хотел этого делать и… внезапно исчез.

События разворачивались перед самым Новым годом, когда в Москву из Ленинграда приехал на зимние каникулы шестнадцатилетний Борис Бобров, учившийся в то время в нахимовском училище. Он находился в квартире брата на Соколе, когда туда приехал порученец командующего ВВС Московского округа Яков Охотников, впоследствии большой друг Всеволода Боброва, работавший администратором футбольно-хоккейной команды ВВС в тот период, когда ее тренировал Бобров. Не застав Всеволода дома, Охотников «погрузил» Бориса в машину, отвез его в штаб округа, посадил около телефона и приказал подряд обзванивать всех друзей и знакомых Всеволода, чтобы разыскать его. Борис добросовестно трудился свыше трех часов, однако телефонные розыски оказались безрезультатными, и нахимовца отвезли домой.

Всеволод Бобров сам «вышел из подполья» после того, как матч между командами ЦДКА и ВВС состоялся.

Этот случай, о котором вспоминают Яков Яковлевич Охотников и Борис Михайлович Бобров, свидетельствует о том, что Всеволод уже имел право выступать за команду ВВС, а значит, должен был лететь в ее составе на Урал. Шувалов и Виноградов об этом могли не знать, так как Бобров до поездки в Свердловск и Челябинск ни разу за ВВС так и не сыграл.

Но что же произошло на самом деле?

На самом деле произошел до предела простой и в то же время поистине невероятный, можно сказать, нелепый случай, который спас Всеволоду Боброву жизнь. Всеволод Михайлович так описывает его в набросках своих мемуаров, которые он озаглавил «Капитан олимпийских команд»: «То, о чем я сейчас собираюсь рассказать, является для меня настолько странным и необычным, а события настолько тягостными, что, когда я об этом вспоминаю, то, что произошло много лет назад, стоит перед моими глазами настолько отчетливо и живо, будто бы это было лишь несколько дней назад. Перед самым Новым годом был подписан приказ о моем переводе в ВВС МВО. Новый коллектив, новые товарищи, среди которых было много выдающихся хоккеистов, – все это было интересно, но с особенным интересом я ждал первых игр в новом коллективе. Через несколько дней после Нового года я вместе со своей командой должен был вылететь на Урал, в Свердловск и Челябинск, там предстояли очередные игры на первенство СССР по хоккею.

Вылет был назначен на 6 часов утра. Как сейчас помню, придя домой, я завел будильник, поставив его на 4 часа утра. И еще, кроме этого, сказал своему младшему брату Борису, чтобы он, услышав звон будильника, разбудил меня. Но проснувшись в 7-м часу утра, я увидел, что будильник остановился еще ночью, а братишка сладко спал. Проспал! А ребята, наверное, улетели. Что же теперь делать? И как бы в ответ на это кто-то отчаянно стал звонить в квартиру. Это был администратор хоккейной команды Н. А. Кольчугин.

– Михалыч, спишь?

– Проспал, Николай Александрович. Как теперь быть-то?

– Ну что ж делать? Поедем вечером поездом. Ты уж будь дома, а я побегу за билетами. С вокзала позвоню тебе.

Да, подумал я, нехорошо получилось, и с будильником что-то стряслось».

Борис Михайлович Бобров, который на протяжении многих лет работает в Министерстве внешней торговли СССР, добавляет к этому описанию следующее: – Всеволод пришел домой примерно в десять часов вечера, и около одиннадцати мы улеглись. Наши кровати стояли рядом, а в головах находилась тумбочка с будильником. Будильник был старый, проверенный и падежный, никогда раньше не отказывал. Всеволод его завел и передал мне, а я, хорошо помню, когда ставил его на прикроватную тумбу, еще раз на него взглянул и приложил к уху – на всякий случай, по привычке. Все было в порядке! Почему он остановился ночью и не зазвонил – одному богу известно! «Судьба Евгения хранила»!.. Единственное, что я могу сказать совершенно твердо и определенно, это то, что я проснулся от звонка. Но звонил не будильник, это был длинный звонок в дверь – пришел администратор Кольчугин. Я вскочил и открыл ему дверь. И когда он вошел в комнату, то первыми его словами были: «Михалыч, как же так? Ты опоздал на самолет!» Незазвонивший будильник спас жизнь и Кольчугину. Он уже сидел в самолете, когда ему приказали передать чековые книжки, подотчетные деньги, а также другие командировочные документы Бочарникову и отправиться на поиски Боброва, причем разыскать его любой ценой. Поскольку совсем недавно Всеволод увильнул от игры в составе ВВС, у командующего возникли подозрения, что Бобров вообще раздумал выступать за команду летчиков. Именно поэтому задерживать самолет в надежде на то, что Всеволод просто слегка запаздывает, казалось бессмысленным, тем более что погода была неустойчивой и аэродром мог снова закрыться.

– Разыскивайте Боброва и догоняйте команду на поезде, – сказал генерал Кольчугину.

Дальнейшие события хорошо известны. Обнаружив Всеволода, Кольчугин попросил его никуда из дому не уходить и немедленно помчался за билетами. Вечером того же дня Бобров и Кольчугин благополучно сели в поезд и выехали в Челябинск. На Казанском вокзале их провожали Борис и Николай Демидов, Кокыч, который является еще одним человеком, знающим истинные обстоятельства «чудодейственного» спасения Всеволода Боброва.

Через два дня в квартиру Боброва пришли сумрачные Александр Виноградов и Владимир Веневцев. Они попросили Бориса поискать запасные клюшки и коньки Всеволода. Борис полез на антресоли, достал комплект хоккейной амуниции и, отдавая его Виноградову, с опаской спросил: – А Сева приедет – он мне не врежет? Виноградов ответил мрачно: – Не врежет… Команда разбилась.

Когда поезд Москва – Челябинск стоял в Куйбышеве, о трагическом известии узнал и Всеволод Михайлович. По вокзальному радио объявили: «Майора Боброва просят немедленно зайти в военную комендатуру». Там, в комендатуре, Всеволоду и сообщили о гибели команды ВВС в авиационной катастрофе.

Хоронили погибших торжественно, с подобающими воинскими почестями и салютом. Над братской могилой воздвигли обелиск. Каждый раз, когда Всеволод Бобров приезжал в Свердловск, он первым делом отправлялся на кладбище около кольцовского аэропорта, умудряясь даже в зимнюю стужу доставать где-то живые цветы.

Между тем первенство СССР по хоккею с шайбой продолжалось и матчи ВВС на Урале должны были состояться согласно календарю чемпионата. Командующий приказал Охотникову: «Беги на стадион, хватай всех подряд!» И в команду вернулись Арик Чеплинский, Александр Стриганов, Александр Афонькин, пригласили и некоторых новичков. Вместе с Виноградовым и Шуваловым их посадили в поезд и отправили в Челябинск, где предстояло провести первую игру.

Она была незабываемой. В Челябинске, расположенном поблизости от Свердловска, были известны все подробности катастрофы. И вопреки традиционному для челябинцев местному хоккейному патриотизму зрители горячо болели не за хозяев поля, а за гостей – за команду ВВС. Игра проходила на маленьком каточке «Трактор» с тремя тысячами стоячих мест, неподалеку от проходной тракторного завода. Но болельщиков на стадион набилось столько, что дирекция всерьез была обеспокоена проблемой надежности деревянных трибун.

Челябинцы рукоплескали новому вратарю летчиков футбольному голкиперу Николаю Пучкову, который в то время вообще не умел кататься на коньках и впервые вышел на лед. В начале каждого периода товарищи под руки вывозили Пучкова на площадку, у ворот он опускался на колени и уже не поднимался со льда до окончания периода, пока его не увозили с поля тем же манером. Так, на коленях, и состоялся хоккейный дебют одного из лучших советских вратарей.

Виктора Шувалова, которого челябинские болельщики готовились основательно освистать, встречали, что называется, «на ура». Атмосфера на стадионе вообще царила необычная. Никто не болел за своих, подбадривали только гостей, команду ВВС. Все понимали, что летчики играют не только за себя, по и за погибших парней, и весь матч с трибун раздавались крики: «Молодцы, полосатые! Жмите, летчики! Матрасики, дорогие, давай!»[19]

Всеволод Бобров в том матче играл виртуозно, и, ко всеобщему ликованию, команда ВВС победила со счетом 9:3.

А спустя неделю был первый матч в Москве – с «Локомотивом». Он проходил на маленьком катке в Лефортове, где не было трибун и не было болельщиков: всего лишь несколько десятков зрителей, случайно оказавшихся в парке, стали свидетелями игры, в которой Всеволод Бобров превзошел самого себя. По сути дела, в команде ВВС остались лишь три сильных игрока – Бобров, Шувалов и Виноградов. Остальные даже не поспевали им подыгрывать. И Всеволод полностью взял инициативу на себя. Это было что-то невероятное, фантастическое! В ту пору в хоккейном мире гремел знаменитый канадец Морис Ришар, прозванный Ракетой за свою исключительную стартовую скорость. Но советские любители спорта никогда не видели Ришара и не могли сравнивать его игру с игрой Боброва. Однако то, что Всеволод вытворял в тот день на льду лефортовского катка, по мнению очевидцев, можно считать непревзойденным. Это были колоссальный темперамент, накал страстей, энтузиазм, мощь! В отдельные моменты Бобров в одиночку обводил всех игроков соперника. Словно в цирке, он прыгал через скрещенные клюшки и, ускользая от защитников, игравших против него корпусом, заставлял их с треском врезаться в борта. Он забивал шайбы в падении, из-за ворот, из-за спины…

Когда матч закончился, один из покровителей команды ВВС, не пропускавший ни одной игры, снял с руки часы и протянул Боброву. Такие же часы потом вручили Виноградову.

Среди московских болельщиков ходили самые невероятные слухи о том, что произошло в Свердловске. Естественно, все с колоссальным нетерпением ждали первой игры команды ВВС на стадионе «Динамо», чтобы воочию убедиться, была ли катастрофа или яге речь идет лишь о ложных слухах.

И вот этот первый матч на «Динамо» состоялся. Но, как ни странно, он не только не принес болельщикам полной ясности, а, наоборот, лишь подогрел споры. Дело в том, что, рядом с Бобровым, Шуваловым и Виноградовым играл теперь брат Юрия Жибуртовича – Павел Жибуртович. А кроме того, в команду пригласили хоккеиста Анатолия Моисеева, по прозвищу Блоха. Поскольку диктор, объявляя составы команд, называл только фамилии – без имен, а половина фамилий оказалась болельщикам знакомой по привычному составу ВВС, то многие в тот день решили, что слухи о катастрофе в Свердловске – это просто-напросто самые что ни на есть обычные болельщицкие россказни.

Но когда стало известно, что новым играющим тренером команды ВВС назначен Всеволод Бобров, все прояснилось окончательно.

Тот сезон летчики доигрывали всего лишь двумя пятерками хоккеистов, в сильно ослабленном составе. И все-таки они практически не растеряли того запаса очков, который накопили до Нового года. Им но повезло только в самом последнем матче – с рижским «Динамо», которое в 1950 году было слабой командой. Валил мокрый снег, как ни старался Бобров, в этих условиях ему было трудно проявить все свое умение. В результате матч закончился со счетом 4:4. Команде Всеволода Боброва не хватило всего лишь одного очка, чтобы стать бронзовым призером чемпионата.

Тридцать лет минуло с тех пор, как Всеволод Бобров покинул футбольное поле, и четверть века прошло с того времени, как он расстался с хоккеем. Но болельщики со стажем продолжают рассказывать своим более молодым собратьям о великом мастере мяча и шайбы. В тумане десятилетий постепенно начинают стираться грани между былью и небылью, и это не страшно, если речь идет о чисто спортивных фактах и событиях. Например, никому и в голову не придет развенчивать легендарных «королей воздуха» или «королей удара» двадцатых-тридцатых годов, сравнивая их с нынешними бомбардирами. Те, давно ушедшие из спорта, остались в памяти потомков непревзойденными – и слава им!

Но все, что связано с личностью спортивных кумиров, нуждается в более строгом отсеве. Между тем о Боброве еще при его жизни рассказывали много такого, что совершенно не соответствовало действительности. Несколько раз Всеволод говорил близким друзьям, что даже знает, кто именно распускает о нем всевозможные слухи. Однако не было в этих мимоходных замечаниях ни обиды, ни злости. Человек бесхитростный, прямой и честный, Бобров был выше слухов и сплетен, выше тех, кто суетливо пытался «создать мнение». Он считал ниже своего достоинства оправдываться, выгораживать себя. И потому свободно гуляли среди болельщиков небылицы о том, что из-за Боброва якобы задерживались международные рейсы Аэрофлота. Небылицы, имеющие ничуть не больше сходства с действительностью, чем рассказы о «спасительных» ресторанных застольях в 1950 году.

Да, Всеволод Бобров не был идеальным, и он не нуждается в том, чтобы его превращали в икону. Его окружали легионы высокопоставленных болельщиков-меценатов, а каждый из них считал совместное застолье наивысшим признаком интимной близости с великим форвардом. Врач футбольной команды ЦДКА Искандер Файзуллин вспоминает, что в дни краткосрочных карантинных сборов команды в доме отдыха на Ленинских горах (он находился неподалеку от лыжного трамплина, но впоследствии сгорел) бывали случаи, когда поздно вечером за Бобровым приезжал один известный авиационный генерал и увозил Всеволода в своей машине. А ведь так называемые «карантинные сборы» Б. А. Аркадьев иногда проводил для того, чтобы перед календарными матчами футболисты строго соблюдали режим.

Однако в памяти болельщиков должно остаться не второстепенное, а главное, что отличало этого выдающегося спортсмена: особое, чисто бобровское благородство – и на футбольно-хоккейных полях и в жизни. Он всегда оставался благородным рыцарем, умевшим прощать и не отвечать на булавочные уколы, готовым в любую минуту прийти на помощь не только друзьям, но также незнакомым людям, а обращались к нему за помощью постоянно, без преувеличения можно сказать, каждодневно.

И он шел, просил, отстаивал, доказывал, добивался…

А для себя не требовал ничего. Он был до предела скромен.

Вместе с ним в двухкомнатной квартире на Соколе жили сначала брат Борис, потом сестра Антонина с дочерью. Лишь после рождения сына в конце шестидесятых годов Всеволод Бобров переехал в трехкомнатную квартиру. Поразительно, у прославленного, великого Боброва очень долго не было даже… своей мебели. Когда в конце сороковых годов он получил квартиру, ее обставили простеньким, дешевым казенным гарнитуром. В августе 1959 года Всеволоду Боброву, уже чемпиону мира и Олимпийских игр, человеку с поистине всемирной славой, брат Борис оставил небольшую записочку, написанную красным карандашом, которая случайно сохранилась и в которой сказано следующее: «Всеволод! Три дня пришлось проболеть, а сегодня, к сожалению, тебя не застал. Был в домоуправлении. За нами числятся: кровать никелированная – 300 р., стол обеденный – 200 р., матрац пружин. – 100 р., буфет без верха (сервант) – 1048 р., горка стеклян. – 739 р., стулья пмягкие 3 шт. – 149 р. Всего 9 предметов на сумму 3131 руб.[20] Надо написать заявление, что хочешь приобрести горку и сервант. Придет комиссия и уценит их на 40—50%. Борис. 6-VIII-59. 11 час.»

Вот так жил кумир болельщиков Всеволод Бобров. Нет, не потому, конечно, что он нуждался, этого не было. Но он обладал очень широкой натурой и был абсолютно чужд стяжательства. Когда в ресторане собирались друзья и знакомые, он успевал расплатиться за всех в тот миг, пока другие только-только лезли в свои карманы (а зарабатывал ничуть не больше других). Он не любил модную одежду, хотя всегда одевался очень аккуратно, и в шестидесятых годах отдал в ателье перелицевать свое пальто, которое носил с конца сороковых.

С тощих военных лет Всеволод очень любил жареную картошку. Когда он приходил в кафе «Артистическое», расположенное в проезде Художественного театра в Москве, где его хорошо знали, шеф-повар немедленно готовил для Боброва это фирменное бобровское блюдо. А поскольку с питанием в первые послевоенные годы было очень неважно, то играл Бобров тоже, как говорится, на картошке. Накануне знаменитого матча между армейскими и динамовскими футболистами, когда решалась судьба чемпионских медалей 1948 года, когда Бобров на последних минутах забил решающий гол и Вадим Синявский на всю страну восторженно закричал: «Золотая нога! Бобров – золотая нога!», накануне того матча Всеволод приехал домой с очень сильным насморком, проглотил целую горсть порошков, прописанных ему врачами, и заел их картошкой, которую приготовила сестра Тоня. Других продуктов в доме не было. А на следующий день великолепно сыграл за «Динамо», обеспечив своим голом победу армейцев.

Судьбы нескольких футболистов его поколения по их собственной вине сложились неудачно: погубило пристрастие к спиртному. Но всю жизнь Всеволод Бобров оставался верным давней дружбе, именно к нему шли в горькую минуту старые друзья, и он неизменно на протяжении десятилетий помогал им. Он был безумно добрым, отзывчивым и благородным человеком.

И к его памяти надо относиться очень бережно.

Между тем уже после смерти Всеволода Михайловича Боброва появился ряд публикаций, весьма неточно отображающих события, связанные с Бобровым. В частности в своей книге «Эти настоящие парни» спортивный врач О. М. Белаковский, товарищ Всеволода по Сестрорецку, совершенно неверно описывает обстоятельства, при которых Бобров в 1950 году помог ему стать врачом команды ВВС. Хотя соответствующая цитата из книги Белаковского занимает полторы страницы, ее следует привести полностью, поскольку она представляет собой весьма негативный образец мемуарного жанра: «…Боброва любили. Боброву поклонялись. Боброву завидовали. А я просто хотел увидеть своего друга детства. Увидеть и обнять своего Бобра. Ведь столько лет разлуки. И каких лет! Какой он сейчас? Здорово ли изменился? Что сделали с ним слава и время? Но каким бы он ни стал, я непременно должен был его увидеть. Чтобы убедиться, что он по-прежнему наш, сестрорецкий.

Когда поднимался по лестнице в большом доме на Соколе, где он тогда жил, конечно, волновался. И вдруг это «Алик!», в котором все: память, дружба, верность.

Мы жадно обшаривали друг друга глазами, подмечая малейшие черточки, малейшие морщинки. Как здорово, как неузнаваемо он изменился с той последней нашей встречи на ступеньках Финляндского вокзала в сентябре 41-го! Красивый, крепкий, уверенный в себе. Мы пристально всматривались в глаза друг друга, пока из-под новых наслоений не стало проступать наше прежнее, неистребимо сидящее в нас «я». И только тогда пришло узнавание.

– Где ты? Чем занимаешься?

– Служу.

– Где?

– На Дальнем Востоке.

– Занесла же тебя нелегкая.

– А что делать? G сорок третьего года в десантных войсках.

– Чем занимаешься?

– Врач.

Всеволод вскочил со стула: – Так это же то, что нам нужно! Это же авиационная медицина. Она очень близка к спортивной. Слушай, ты нам вот как нужен. Понимаешь, в команде ВВС нет сейчас врача. Ты – это то, что надо. Врач. Да еще сам в футбол и в хоккей играл. Занимался авиационной медициной, а значит, имел касательство к спортивной медицине. Нет, я тебя живым не выпущу.

Я рассмеялся: – Чудак-человек, я же служу.

– Понимаю.

Сева на минуту задумался: – Подумаем, Алик. Я пожал плечами.

Это был зенит его славы. Он был кумиром и гордостью нашего спорта. Он мог многое. Он мог все…

Через несколько дней я вылетел с футболистами ВВС на первый в своей жизни спортивный сбор».

На первый взгляд в этой цитате обрисована реальная ситуация. Однако в ней много натяжек, а главное, полностью смещены акценты во взаимоотношениях Боброва и автора книги. Судя по цитате, Бобров прямо-таки уговорил Белаковского пойти врачом в команду ВВС. Между тем это не соответствует истине. Сохранились письма автора книги «Эти настоящие парни», отправленные в конце сороковых годов Всеволоду Боброву. Их содержание входит в вопиющее противоречие с тем, что написал Белаковский в своих мемуарах.

Оказывается, Белаковский неоднократно приезжал после войны к Боброву, а в письмах постоянно просил его о помощи.

«Ты извини меня, что я тебе надоедаю со своими просьбами, но было бы очень хорошо, если бы тебе удалось осуществить то, о чем мы с тобой говорили в Москве, вытащить меня отсюда… Крепко жму твою руку. С приветом, Алик. 4.3.1949 г.», – говорится в одном из писем.

Если теперь вновь перечитать вышеприведенную цитату из книги Белаковского, то она вызовет недоумение.

Бобров выполнил просьбу своего товарища по Сестрорецку, однако это не было для Всеволода Михайловича пустяковым делом: пришлось отстаивать, доказывать, многократно напоминать, тратить время, нервы. И фраза: «Он мог все…» – опять-таки неправильно, облегченно, поверхностно характеризует Всеволода Боброва, создавая в глазах потомков искаженный образ этого незаурядного человека.

К сожалению, такие попытки мемуаристов поднимать свой престиж за счет достоинств Боброва не так уже редки.

После сестрорецкой семилетки Всеволод Бобров, как уже говорилось, окончил военное училище, а после войны поступил в Монинскую военно-воздушную академию, которая ныне носит имя Юрия Гагарина. Таким образом, к концу своей спортивной карьеры он имел уже высшее образование. Некоторые усмехались: Бобер, мол, учился только за счет своей футбольно-хоккейной славы! Однако такие мнения были в коре неверными. В то время командовал академией генерал Пестов, известный своей строгостью и скептическим отношением к спорту. Он ни в коем случае не допустил бы, чтобы футбольная «звезда» получала поблажки, скорее наоборот, он мог требовать большей взыскательности к Боброву. Всеволод Михайлович учился в академии очень упорно. Павел Коротков, который в начале пятидесятых годов был председателем Федерации хоккея СССР, рассказывал: – Несколько раз я был на сборах вместе с Бобровым, причем каждый раз – по двадцать дней, срок немалый. А жили мы с ним все время в одном номере. Так вот, Севка часами, до часу, до двух часов ночи сидел с учебниками и занимался очень упорно. Он получил диплом и высшее военное образование совершенно заслуженно, своим трудом и умом. Без всяких поблажек, без скидок на спорт.

Любопытно, что эти слова перекликаются с мнением другого очень авторитетного и хорошо известного в футбольно-хоккейном мире человека – Сергея Александровича Савина, который в тот период был начальником Отдела футбола Спорткомитета СССР, вице-президентом ФИФА. Савин руководил сборами советских футболистов перед Олимпийскими играми в Хельсинки в 1952 году. Более месяца вместе со спортсменами он жил в доме отдыха на подмосковной станции Челюскинская.

– Бобров был очень начитанным человеком, – говорит С. А. Савин. – На сборах в Челюскинской в то время не очень-то многих футболистов можно было увидеть с книгой в руках. А он, Бобров, всегда вечером был с книгой. Я, как руководитель, вечерами ходил по комнатам, без книги его не видел. Всегда с книгой.

Уже к началу пятидесятых годов Всеволод Бобров мало напоминал того простецкого увальня, каким появился в Москве. Домашнее воспитание (в семье Бобровых к отцу часто обращались на «вы») и природный такт помножились на высшее образование и на опыт общения со множеством интересных людей. Все это дало такой сплав человеческих качеств, который помог Всеволоду Боброву осознать свою истинную цену и в то же время уберег его от «звездной болезни», от заносчивости.

Его слава была сумасшедшей. Где бы он ни появлялся, на него всюду обращали внимание – и это в дотелевизионную эпоху! Но он со всеми умел вести себя мягко, спокойно, с юмором, не высокомерно. Он не терпел только одного – хамства. Причем, как ни странно, когда иные друзья детских или спортивных лет в отдельные, трудные для Боброва периоды несправедливо относились к нему, а порой даже переставали с ним здороваться, он не обижался на них и не помнил зла. Более того, потом продолжал помогать им. Но если в его присутствии пытались обидеть кого-то другого, он немедленно приходил на помощь.

Близкие друзья Боброва рассказывают два забавных эпизода, свидетельствующих о необычайной популярности Всеволода Михайловича и о том, что он никогда но оставался равнодушным, если видел несправедливость.

Однажды в конце сороковых годов Бобров на вечерней электричке ехал в Одинцово, где жил в то время его брат Владимир с женой и дочерью. Вдруг в вагоне возникла драка: несколько парней стали избивать одного из пассажиров. Конечно, Всеволод не мог в такой ситуации по-прежнему смотреть в вагонное окно. Он встал со скамейки, направился к дерущимся и просто, спокойно сказал: «Разве можно вчетвером на одного?» Его тут же узнали, и драка мгновенно прекратилась. Более того, парни принялись извиняться перед Всеволодом Михайловичем за свое недостойное поведение.

А второй случай произошел значительно позже, когда Бобров уже расстался с зеленым полем и со льдом. В одно из воскресений вместе со своими друзьями Вячеславом Бравиным, директором Сокольнического катка, и Леонидом Казарминским Всеволод Михайлович возвращался с футбольного матча в Лужниках. Один из знакомых подбросил их на машине до Арбатской площади, а там они встали в очередь на такси. В это время к стоянке подошли старичок со старушкой. Кто-то предложил им встать первыми, и вся очередь согласно закивала.

Подкатила очередная машина. Но неожиданно откуда ни возьмись появились два парня в кепочках и со словами: «Папаша отойдите! Мамаша подождите!» – отодвинули пожилых людей и нахально сами полезли в такси. Но успели только открыть дверцы: в мгновение ока Бобров сделал два резких движения и у обоих парней кепки оказались надвинутыми… ниже носа. Один, у которого кепка была, видимо, побольше, быстро сдернул ее, хотел было кинуться на Боброва, но вдруг узнал его. И тут произошло нечто поистине комическое. Парень буквально рухнул на колени и громко прошептал: – Бобер?! Прости…

А второй нахал в это время все еще никак не мог сдернуть со своего носа кепку и вслепую крутился на одном месте.

Всеволод Михайлович, уже не обращая никакого внимания на парней, открыл дверцы машины и сказал пожилой паре: – Пожалуйста, садитесь…

В очереди раздались аплодисменты.

Таким же благородным, неравнодушным, доброжелательным и жаждущим справедливости Всеволод Михайлович с самых детских лет стремился воспитать своего сына. Миша, названный в честь деда, оказался поздним ребенком: Боброву было уже сорок шесть лет. И никогда друзья не видели Всеволода таким безмерно счастливым, как в тот день, когда он узнал о рождении сына. Миша, словно копия похожий на отца, был для Всеволода Михайловича самым обожаемым существом на свете, отец называл его «Мини-Боб». Когда сын еще не умел ходить, Бобров летом приезжал с семьей в Калужскую область, к Якову Охотникову, и мог с Мишей на руках часа полтора подряд вышагивать вокруг большого Скобейского луга на берегу Нары, нежно шепча всего лишь два слова: «Михей! Мой Михей!» Он страстно мечтал поставить сына на ноги, однако не успел этого сделать. Когда он умирал, медсестры услышали его последние слова: «Мне надо Мишку воспитать…» И было бы прекрасно, если бы родной для Всеволода Боброва армейский клуб позаботился об этом.

Хорошо ли играл Всеволод Бобров в сравнении с нынешними мастерами? Уже не раз писали, что сам по себе этот вопрос неправомерен: слишком уж изменились футбол и хоккей. И все-таки, не вдаваясь в глубокий сравнительный анализ, небезынтересно привести один любопытный факт. В семидесятых годах, когда Всеволоду Боброву было уже под пятьдесят, в составе команды ветеранов он отправился на товарищеские игры в Ижевск и в Глазов. В четырех матчах Бобров забил там десять шайб. А выступавший за эту же команду ветеранов один из самых знаменитых хоккеистов более позднего поколения, игрок, который всего лишь за два года до ижевского турне ушел из большого спорта, как ни старался, забил только четыре шайбы.

Конечно, на основании одного лишь этого факта нельзя делать категорических выводов. Однако же держать этот факт в уме все-таки следует.

С мячом и шайбой Бобров так и не расстался. И до последних дней сохранил ту ненасытную жадность к игре, которая отличала его в юности. Любопытно, что на склоне лет старые друзья решили подшутить над Всеволодом Михайловичем и договорились, что во время одной из тренировочных футбольных игр «старичков» абсолютно все мячи будут адресовать только Боброву. И что вы думаете? Целых полчаса уже справивший полувековой юбилей Всеволод Бобров азартно хватал каждый мяч, перепасованный ему. А потом свалился в радостном изнеможении.

У Всеволода Боброва были свои «суеверия» и приметы, хотя, конечно же, не такие истовые, как у бразильских футболистов, которые перед игрой молятся своим святым. Но известно, что Михалыч отправлялся на игры в своей «вечной» кепочке и с одним и тем же потрепанным чемоданчиком, куда складывал спортивную форму. Бутсы он обязательно смазывал лярдом – специальным жиром, чтобы они не промокали при игре в дождь. А на матч он выходил в тех же футболке и трусах, в которых ему удавалось забить предыдущий гол.

В 1956 году Владимир Бобров переехал в подмосковный поселок Косино, где, кстати, живет по сей день. Вместе с братом Всеволод построил там отличную голубятню – утепленную, с хорошим нагулом. В то время многие футболисты увлекались голубями. Голубятни создавали даже на подмосковных спортивных базах, пока один из футболистов не упал с крыши, сломав себе ногу. После того случая все голубятни на спортбазах, как водится, разом ликвидировали.

В пятидесятых годах славился своими голубями Иван Широков, известный футбольный арбитр. Держали птиц Петр Дементьев, Александр Виноградов и многие, многие другие спортсмены. Но самым-самым голубятником считался Константин Бесков; среди футболистов поговаривают, что даже в период подготовки к испанскому чемпионату мира но футболу старший тренер сборной все еще держал где-то за городом голубятню, куда порой и уезжал.

Всеволод Бобров почтовых голубей не любил. А вот декоративных обожал. Особенно ценил он николаевского – голубя-бабочку, летающего только вертикально – вверх и вниз. Откуда-то из-под Воронежа Всеволод однажды привез темно-красного, даже бордо, николаевского красавца, поил его со рта, выхаживал. Пускал редко, берег. Но однажды выпустил вечером, перед заходом солнца, чего нельзя было делать.

Солнце опускалось за горизонт, а голубь-бабочка поднимался вертикально вверх – все выше и выше: такова уж эта порода, что ее завораживает солнце, не любит она тьмы. Земля погрузилась в сумерки, а ярко освещенная закатными лучами бордовая птица продолжала набирать высоту – все выше, выше, выше. И голубь поднялся так высоко, что уже не спустился к своей голубятне. Он растворился в бездонном небе, оставив неизгладимую память о своем гордом стремлении ввысь.

Теги: Всеволод Бобров, легендарные спортсмены.

    Загрузка...

    Полное библиографическое описание

    • Автор

      Первый автор
      Салуцкий Анатолий
    • Заглавие

      Основное
      Легенды и действительность
    • Источник

      Заглавие
      Всеволод Бобров
      Дата
      1987
      Обозначение и номер части
      Легенды и действительность
      Сведения о местоположении
      C. 87-108
    • Рубрики

      Предметная рубрика
      Персоны
    • Языки текста

      Язык текста
      Русский
    • Электронный адрес

    Салуцкий Анатолий — Легенды и действительность // Всеволод Бобров. - 1987.Легенды и действительность. C. 87-108

    Посмотреть полное описание