Из «штрафников» – на олимпийский пьедестал

Аркадий Никитич Воробьев – кладезь знаний и бесценного опыта. Три Олимпиады за плечами, 26 мировых рекордов и 37 всесоюзных. Более десяти лет капитан сборной страны, потом ее тренер. А кроме того, фронтовик, кавалер боевых наград.

– Известие о войне застало меня врасплох, – вспоминает Аркадий Никитич, – как, собственно, и всю страну. Я учился в 8-м классе и был капитаном футбольной команды города Тетюши, что на Волге. Мы поехали на встречу со сборной Куйбышевского Затона, небольшого, такого же провинциального городишки, тысяч на двадцать жителей… И вот, когда возвращались обратно на пароходе, узнали, что война. Война коснулась всех до единого. Отец у нас еще в сороковом умер. Поэтому первым из семьи ушел на фронт старший брат Борис. Он закончил войну под Кенигсбергом, был ранен. А из однокашников моих никого в живых не осталось. Вот я был несколько лет назад на встрече выпускников школы – ни одного товарища не встретил.

Не закончив десятый класс, я добровольцем записался в армию. Мечтал, начитавшись про Суворова, послужить именно в сухопутных войсках. У меня и отец в 1914 году на империалистическую пошел волонтером, участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве. Меня «подвело» здоровье: слишком крепок оказался, на Волге вырос – направили во флот, в водолазную школу. Стыдно было, что я молодой и здоровый, а не воюю. Написал несколько рапортов, чтобы отправили на передовую. Мне все время отказывали. В конце концов я сказал: «Тогда отказываюсь сдавать экзамены». И мне без лишних слов дали три месяца штрафной роты.

А тогда хватало и одной атаки, тем более в составе штрафного подразделения… Впрочем, шел уже 44-й год. Передряги, конечно, случались всякие. Но враг был деморализован и на нашем участке не дрался так яростно, как прежде. Вначале нас бросили под Одессу.

Народ среди «штрафников» был разный. Но ни одного уголовника в чистом виде я там не встретил. Все были нормальные люди вроде меня. Ну, кто-то в морду дал кому-то, ослушался начальника.

Из Одессы вышли на торпедных катерах. Потом пересели на плоскодонки. Чуть-чуть задымил рассвет – и пошли без всякой артподготовки. Никто не хотел первым прыгать в воду. Дело не в холоде, черт его побери. Пугала совершенная неизвестность впереди. Короче, прыгнул я, за мной – остальные. Тихонько так добрались и – «Ура!» Тут уже застрочили пулеметы и началось. Cхватка была жаркая – вплоть до рукопашной. Позиции защищали смешанные части из румын и немцев. Фашисты тогда не доверяли союзникам.

Перед тем как идти в десант, абсолютно все строчили письма. Я матери писал коротко: «Все хорошо, все нормально». Откровенно говоря, по глупости своей, что ли, но особо от страха я не дрожал. Надо – значит надо. Тем более, если сам напросился на фронт.

Мне, в общем-то, везло. Но контузию я заработал. Снаряд разорвался рядом или мина. Кровь пошла из ушей. После стал чуть больше заикаться. А так – обошлось.

Медаль «За отвагу» получил за первый бой. А вручили ее года через полтора или два после представления. За медаль каждый месяц шла надбавка к жалованию – 10 рублей. И когда получил всю сумму на руки, это был целый капитал. Килограмм хамсы стоил тогда около 80 копеек, хлеб – рубль. А я уже занимался спортом, так что пособие оказалось кстати. В морской пехоте пробыл больше трех месяцев. Вернулся в школу водолазов, окончил ее, шесть с лишним лет прослужил в звании матроса. Профессия водолаза послевоенной поры – опасная штука. Раза три я был в секундах от гибели. На выходе из Одесского порта мол был разбит, и глубина метров 25, под откос. Вижу, лежит глубинная бомба. Я ее под водой прихватил. А был в легком водолазном скафандре и рейдовой японской маске, телефона там нет. Общались только с помощью веревки условными сигналами. Пошел я под днищем катера и дергаю: «Больше воздуха!», а мне дают меньше. Поднимаю тревогу, а воздух вообще перестает поступать. Меня всего сжало, в руках бомба, ее не бросишь. Аккуратненько кладу «подарок». Уже мелькают белые мухи перед глазами. Не знаю как, но выкарабкался, вытащили меня уже полуживого.Опять повезло.