Флагман футбола

Глава 1

Автор:
Старостин Андрей Петрович
Источник:
Издательство:
Глава:
Глава 1
Виды спорта:
Футбол
Рубрики:
Правила и история
Регионы:
РОССИЯ
Рассказать|
Аннотация

Детство наше прошло на Пресненском Камер-Коллежском валу. Когда-то весь город опоясывал земляной вал, сооруженный в XVI веке для защиты от неприятеля. С укреплением Российского государства значимость крепостной стены утрачивалась и вал приходил в разрушение. Когда же после пожара 1812 года Москва

Глава 1

Детство наше прошло на Пресненском Камер-Коллежском валу. Когда-то весь город опоясывал земляной вал, сооруженный в XVI веке для защиты от неприятеля. С укреплением Российского государства значимость крепостной стены утрачивалась и вал приходил в разрушение. Когда же после пожара 1812 года Москва начала перестраиваться, то решено было остатки вала снести и былое кольцо укреплений превратить в проезжую улицу. Но старые названия «отрезков» вала сохранились в названиях улиц. Наш отрезок тянулся от Триумфальной до Пресненской, то есть от Александровского (Белорусского) вокзала до Прохоровки (Трехгорной мануфактуры).

Маленький домишко-особнячок с небольшим двориком, усаженным полдюжиной тополей, вмещал две семьи знаменитых егерей: Дмитрия и Петра Старостиных. В крохотных комнатушках проживало двенадцать человек, представляющих три поколения. Самое многочисленное последнее: у Дмитрия Ивановича и Агафьи Никифоровны один сын – Иван, а у Петра Ивановича и Александры Степановны нас шестеро – Николай, Александр, Клавдия, Андрей, Петр, Вера. Главенствовала в семье бабушка Надежда Терентьевна, мать Дмитрия и Петра, которую в ранние годы не миновала тяжелая доля крепостной крестьянки.

Жизнь на валу пробуждалась затемно. Унылый протяжный гудок заводской трубы призывал рабочий люд к тяжелому двенадцатичасовому труду в расположенных напротив нашего дома Брестских мастерских. Затем улицы оживлялись разносчиками: зеленщики, молочницы, фруктовщики, пышечники предлагали свой разнообразный товар. Разноголосый шум стоял в воздухе. «Старре берре», – кричал старьевщик. «Пельсины-лимо-о-оны», – вторил фруктовщик. В какофонию звуков вплеталось увесистое буханье тяжело ступающих по булыжной мостовой груженых битюгов, тянувшихся гужом по Пресненскому валу, звонко цокали подковами лошади легковых извозчиков. Доносился издалека лязг трамвайных звонков, громкое кваканье автомобильного сигнала, пугающего лошадей. И все это кричащее, звякающее, никем и ничем не управляемое и не регулируемое шумовое звукоизвержение ни больших, ни малых не раздражало. Да и сейчас, когда смотрю старую хронику, сожалею, что кино в то годы было немым и не может передать полноты жизни города моего детства, в том числе и колокольного звона – музыки великой скорби и веселья народной души.

В нашем доме господствовал патриархальный уклад. Братья-егеря были благонравными семьянинами, воспитанными под большим влиянием старообрядческих устоев. У псковичей древлее благочестие было широко распространено. В том числе и среди егерских семей, коренных жителей Псковской губернии, которая славилась в дореволюционной России профессиональным уклоном в подготовке мастеров охоты на красного зверя: отсюда и псковичи, то есть егеря. Обряды православной церкви исправно соблюдались, и домочадцы должны были следовать примеру старших – в положенные посты говеть, исповедоваться, причащаться, в двунадесятые праздники обязательно посещать церковь.

Основные принципы воспитания младших сводились прежде всего к уважению старших и к примерному поведению. Разумеется, такие нравственные категории, как честность и правдивость, красными буквами были вписаны в кодекс благонравия. Средствами педагогики служили, прибегая к терминологии из футбольной судейской практики: устное предупреждение, желтая карточка – «встань в угол» и красная карточка – арапник. Все три формы воспитующего воздействия я испытал в детстве на себе изрядное количество раз.

Крикливость не поощрялась. Но бесконечные споры возникали стихийно. Все поколения спорили жарко, во все легкие, непримиримо отстаивая свою точку зрения. Нередко со двора доносился взбудораженный нашими криками лай охотничьих собак, соскучившихся сидеть без дела в своем дворовом флигеле. Главным катализатором возбуждения служило ироническое выражение: «Юпитер, ты сердишься – значит, ты не прав!» Склонность к юмору регулировала степень раздражительности сторон. Зачастую почти бранная тональность сменялась громозвучным обоюдным смехом – признак духовного и телесного здоровья.

Память хранит постершиеся странички наиболее значимых тем, обсуждаемых в семейных спорах. Это «Дело Бейлиса», занимавшее большое место в газетах в течение нескольких месяцев, распутинская эпопея, не утихшее возмущение авантюрной войной с Японией, Ленские расстрелы и другие социально-политические потрясения, которые остались в памяти шестилетнего мальчика, пытливо прислушивавшегося к словесным потасовкам разгоряченных взрослых.

Дядя Митя закоренелый монархист. У него в спальне висит большой портрет царя Николая II в золоченой раме. Когда случается очередная скандальная история, кладущая пятно на правительственную клику, «верноподданный» отправляется на беседу с портретом. Почтительным тоном он докладывает монарху свои рекомендации, заканчивая их просьбой: «Ваше императорское величество, покорнейше прошу – распорядитесь!»

Отец либерал: он громит царизм за процесс Бейлиса, за бездарных министров, жулика Распутина. Никакого портрета у него в спальне не висит, кроме иконы Николая-угодника, которой отца благословляли под венец с матерью, Александрой Степановной.

В сущности, оба брата никакого отношения к политике не имеют, чаще всего вспыхивают споры и препирательства на профессиональные темы, о зимней охоте на медведей, волков, лисиц и зайцев и о летней – на дичь и натаске собак. Верили в свои знания незыблемо. И не без оснований: братья имели множество наград за организацию охот с облавой на красного зверя, были чемпионами Всероссийских полевых испытаний по натаске собак. Получили почетнейшую аттестацию от директора Московского общества охоты, в котором служили как достойные преемники легендарного егеря-псковича «дяди Никиты», брата дедушки по отцовской линии. Это его бригадирская команда «собаки устали – пора домой» обернулась егерским афоризмом и стала известна всему охотничьему миру. Сам он, говорили, в ходьбе по лесам и болотам был неутомим.

Племянники были действительно достойными продолжателями традиций егерей-псковичей: умели без промаха стрелять, отмахать по лесам и болотам двадцать-тридцать верст в день для них ничего не значило. Их практическая егерская школа была сверхобъемна, исчислялась десятилетиями. Терпеть не могли бездоказательных разглагольствований о системе обучения собак или отстрела волков. В особенности не выносили посягательств на глубину знаний со стороны дилетантов, берущихся без должного практического опыта писать труды на охотничью тему. Встречались такие во все времена. Не обойдено ими и футбольное поле.

Я отчетливо понимаю, что сегодня без науки вперед не двинешься, и очень уважаю ученый мир. Но когда я слышу безоговорочное утверждение вместо доказательства, опирающееся на апломб, сдобренный научной терминологией, я сразу настораживаюсь, как подружейная собака, учуявшая дичь. Наверное, это срабатывает инстинкт охраны чистоты футбольной «среды», в которой воспитывались первопроходцы сборной команды России.

Однако не сбиться бы с пути. Нам надо рассказать предысторию зарождения сборной команды СССР. Дата рождения установлена нашим скрупулезным статистиком и пожизненным любителем футбола Константином Сергеевичем Есениным. В своей книге «Сборная СССР» автор называет первую главу «Год рождения – 1924» и в тексте приводит точную дату – 16 ноября.

Все, как есть, правильно. Именно 16 ноября 1924 года является днем рождения сборной команды Советского Союза. Но у этого праздничного дня есть своя предыстория, не знать ее значит не знать корней, из которых произросло могучее древо нашего отечественного футбола.

Об этой эпохе, хотя бы вкратце, считаю необходимым рассказать читателю. Тем более что рождение сборной России в свое время было знаменательным событием.

…Царская империя переживала черную пору столыпинской реакции. Власть предержащее чиновничество перед лицом неизлечимого недуга, подтачивавшего прогнивший строй, судорожно искало любые средства для успокоения общественности. Успех на международной спортивной арене прельщал правительственные круги возможностью подзолотить корону романовской фирмы, восстановить в какой-то мере ее вконец подмоченный престиж.

Было решено послать в Стокгольм на V Олимпийские игры делегацию российских спортсменов для выступления по полной олимпийской программе.

В марте 1911 года был создан Российский олимпийский комитет. Комитет обратился к спортивным организациям с письмом. В нем, в частности, говорилось: «…то обстоятельство, что русские любители-атлеты нередко одерживали победы над знаменитостями в России и за рубежом, позволяет быть уверенным, что при правильной организации Россия может показать себя на Олимпийских играх в 1912 году с лучшей стороны». Стало известно, что высшие сферы в лице его высочества великого князя Николая Николаевича обещали комитету свое «высокое покровительство». Но обещания не были подкреплены делами. Практически подготовки никакой не велось, «правильной организации» не было. Команды комплектовались кое-как, как говорится, «на авось».

Футбол в этом отношении показателен. Разгорелся спор между представителями спортивных организаций Москвы и Петербурга, каждый старался протащить в олимпийскую команду своих футболистов. В тренировочных матчах перевес имели москвичи. Чтобы угомонить спорщиков, провели официальный матч. Он закончился вничью. Соперники забили друг другу по два гола. Буквально перед самым отъездом была создана олимпийская футбольная сборная.

И вот в начале июня пароход «Бирма», расцвеченный флагами, с непрерывно звучащей музыкой на борту, отчалил от петербургской пристани. Вдруг выяснилось, что часть спортсменов во главе с председателем Российского олимпийского комитета доктором В. И. Срезневским остались на берегу. Они не были вовремя оповещены об изменении часа отплытия парохода, пришлось им догонять делегацию на быстроходном катере.

Вскоре за «Бирмой» мимо пристани проследовала императорская яхта «Стрела». На ней отбыл в Стокгольм официальный представитель России, генерал Воейков – «главнонаблюдатель за спортом свиты его величества», царедворец с незавидной характеристикой самовлюбленного тупицы…

Внешняя пышность вполне соответствовала важности предстоящего события. Она создала благодушное убеждение – наши покажут, «где раки зимуют!». С таким настроением широкая общественность ждала результатов из Стокгольма…

В нашем доме тоже все ждут, с чем вернется «Бирма». Из «Русского спорта» егеря знают о поездке спортивной делегации на Олимпийские игры в Стокгольм. Спортивную газету они читают потому, что в ней подробно пишут о бегах, помещают фотофиниши знаменитых рысаков, справки об их родословных, предполагаемых фаворитах и выдачах в тотализаторе. Дядя Митя и отец страстно увлекались конным спортом. В свободное время ипподром – их излюбленное место пребывания. Жены не докучали упреками, поскольку в тотализатор мужья играли более чем скромно, а спиртного, обычно сопутствующего игре в «тотошку», в рот, как говорится, не брали.

И в общей прессе Олимпийские игры и поездка на них русских спортсменов широко рекламируется.

Погромыхивать начало после первого матча с командой Финляндии… Финляндия, как княжество, входившее в состав царской империи, добилась разрешения с согласия Российского олимпийского комитета выступать в Стокгольме самостоятельно. И по иронии судьбы жребий свел команды России и Финляндии в первой же встрече, в которой наша сборная потерпела поражение. Но это был вполне допустимый в спортивном деле казус. Проиграть неприятно, удар по престижу ощутимый, но терпимый. Счет 1:2 свидетельствует о сравнительно равной боеспособности. Что и было на самом деле.

Неукротимость боевого духа продемонстрировал наш центрфорвард Василий Бутусов, грудью внесший в ворота противников мяч, оказавшийся единственным трофеем на Олимпиаде.

Буря же разразилась после второго, так называемого «утешительного» матча. Турнир проводился по олимпийской системе – проигравший выбывает. Пока конфуз заключался в том, что вассальное княжество лишило суверена права дальнейшего участия в соревновании. Степень оскорбления имперского достоинства ослабил бы успех в матче со сборной командой Германии. Немцы тоже проиграли первую встречу и искали в матче с русскими свое «утешение».

Результат оказался ошеломляющим: 16:0 в пользу Германии.

«Цусима!!!» – коротко обозначил провал на Королевском стадионе в Стокгольме русской сборной команды по футболу спортивный репортер. Сказано хлестко: в одном слове выражена вся глубина футбольной катастрофы. Дядя Митя с криком: «Осрамили Россию, голоштанники!» – потрясая газетой, опрометью побежал из столовой к портрету самодержца.

Да, дебют русской сборной команды был неудачен. Но мы не можем из истории отечественного футбола выбросить июнь 1912 года. Чтобы лучше понимать на стоящее и планировать будущее, надо хорошо знать прошлое.

В первом матче с финнами сборная России выступала в таком составе: голкипер – Фаворский (Москва), беки – Соколов, Марков (оба Петербург), хавбеки – Акимов (Москва), Хромов (Петербург), Кынин (Москва), форварды – М. Смирнов, Житарев, А. Филиппов (все Москва), В. Филиппов, В. Бутусов (Петербург).

Против сборной Германии команда России вышла в ином составе, была произведена замена некоторых игроков: Фаворский, Соколов, Римша (Москва), Уверский, Хромов, Яковлев (все Петербург), Л. Смирнов (Москва), Житарев, Николаев (Петербург), В. Бутусов, В. Филиппов.

«Главный недостаток нашей сборной команды – полная ее несыгранность. Ей пришлось сыгрываться уже в Стокгольме на решительных матчах. Можно усомниться в том, что выступление русских футболистов на Олимпийских играх было разумно организовано», – писал «Русский спорт», подводя итоги финальному турниру в Швеции.

В других спортивных видах русские тоже славы не обрели. Лишь представитель классической борьбы Клейн завоевал международное признание. В историческом поединке, продолжавшемся 10 часов 15 минут с небольшими перерывами, Клейн победил финна Асикайнена и вышел в финал, где его, уже два дня отдыхая, поджидал швед Иоганссен.

Финальный матч был назначен на утро. Имея в виду беспрецедентный по длительности полуфинал, генерал Воейков внес протест на объективно сложившееся предстартовое неравенство условий, прося отложить решающую схватку хотя бы на сутки. Шведские судьи не вняли доводам справедливости и протест отклонили. Клейн не вышел на ковер, и ему присудили второе место.

В результате: один гол, забитый в футболе, две серебряные медали – в классической борьбе и в стрельбе из пистолета, две бронзовые и 15-е место, которое Россия поделила с Австрией. Итог, прямо скажем, малоутешительный. Для дезориентированного шапкозакидательскими настроениями обывателя поездка обернулась чрезвычайным конфузом.

Итак, олимпийский дебют сборной команды по футболу оказался печальным. Нетрудно найти причины неудачи: русский футбол был еще в детском возрасте по сравнению с английским или, скажем, германским: победительница Олимпийских игр в Стокгольме, сборная команда Англии, имела футбольную культуру пятидесятилетней давности. Игроки, выступавшие в сборной команде России, были первым футбольным поколением в стране.

Конечно, формировали сборную не на пустом месте. Имел уже свою историю и русский футбол, начало которой положил 1897 год, год проведения первого официального матча в России. Не только в столичных городах – Петербурге и Москве, но и во многих крупных губернских и промышленных городах – Одессе, Киеве, Харькове, Николаеве и других – в организованных календарных соревнованиях принимали участие десятки клубных команд.

Проводились и международные встречи. Правда, в матчах с иностранцами наши команды чаще терпели поражение. К примеру, петербургский «Спорт» и московский клуб СКС в матче с чешской командой «Коринтианс» проиграли 0:6 и 0:5. Еще больше разочаровала болельщиков встреча команд Англии и России на уровне сборных, закончившаяся плачевным итогом – 11:0. Справедливости ради надо сказать, что второй тайм русские играли вдесятером. Поле покинул травмированный левый хавбек петербуржец Уверский.

Журнал «Русский спорт», реалистично оценивая возможности своих футболистов в предстоящем турнире в Стокгольме, писал, что «они не могут иметь больших надежд на успех. Кандидатами на первое место, безусловно, должны считаться англичане». И не ошибся.

Но, как говорится, нет худа без добра. В каждом поражении заложены и зерна будущего успеха, если их заботливо взращивать. Русские футболисты никому не показали, «где раки зимуют», но зато узнали, что «раки ловятся» высоким техническим мастерством и быстротою действий. Полезный практический урок!

Русский футбол продолжал крепнуть и развиваться вширь и вглубь. Кожаный мяч все больше проникал в быт горожан. Проложил он тропинку и в дом на Пресненском Камер-Коллежском валу, благо от него рукой подать до Ходынки (рядом, по мальчишеским меркам).

Это поле, снискавшее себе исторически печальную славу, стало прибежищем для так называемого дикого футбола. Сюда приходили мальчишки в поисках партнеров для игры.

Разговор был лаконичным и выразительным.

– Соткнемся?

– Вас сколько?

– Нас шестеро.

– А нас семеро.

– Шесть на шесть. Без рефери, на совесть.

После окончания диалога двух «капитанов» бродячих групп подростков, встретившихся на обширной пустующей площади, устанавливались ворота из головных уборов и ранцев, и начиналась азартная игра. Она велась на самых джентльменских началах, иногда обрастая дополнительными условиями, как, например, «три корнера – пендель!», что вызывало увеличение поводов для спора: «был ли корнер?..» Такие свободные школы постижения игры, не связывавшие мальчишек никакими методическими установками – сколько хочешь, столько и «стыкайся», – возникали на незастроенных пустырях, площадках, полянах. В дореволюционной Москве их было полно. Именно эти стихийно возникавшие содружества позволяли мальцу формировать свою футбольную личность не по образу и подобию смоделированной командной единицы, а следуя инстинктивному влечению. Все «звезды» ранних поколений нашего футбола прошли школу воспитания «диким» футболом.

Я на Ходынку еще не бегал, старшие братья, Николай и Александр, не брали с собой – молод. Однако я зря время не терял и нашел популярный у мальчишек всех поколений способ разрядки «мышечного нетерпения». Во дворе нашего дома, на задней стенке деревянной уборной я намалевал кармином футбольные ворота, а напротив, на дощатом заборе, другие. Краски не жалел и очень любовался своим стадионом. Был приготовлен и мяч. Разумеется, не настоящий, а сделанный из длинного материнского чулка, туго набитого газетами и крепко, поверху, обвязанного бечевкой. Бутсы еще и во сне не снились: мальчишки играли только босиком.

Я едва успел установить чулковый мяч на «пенальти», как с улицы вошли во двор дядя Митя и отец. Помню, как возмутились они, увидев красные штанги на сером дощанике.

Я почувствовал, что наказание за размалевку стен во дворе неотвратимо. На этот раз, однако, отделался легко. Меня поставили в угол за печкой на колени на два часа. Праздничное настроение улетучилось. Пришли прозаические будни.

Навсегда запомнилось томление духа, когда я стоял на коленях в своем застенке. Время будто остановилось на эти два часа искупления проступка.

Я отбыл наказание «от звонка до звонка». Просить досрочного освобождения – «пап, прости, я больше не буду» – не позволяла ребячья амбиция.

С того и начались мои ежедневные тренировки в ударах по намалеванным воротам на дворовом поле. Семьдесят лет прошло, а я отчетливо слышу звучный шлепок самодельного мяча в заборную стенку и вижу клочки газет, вылетающие из прохудившегося чулка. Это время стало точкой отсчета в памяти моего детства. «Цусимские» футбольные события материализовались через шерстяной чулок и газетную бумагу в некий сакраментальный образ, постоянно присутствующий в моей душе.

Вскоре, когда я пошел в школу, то по дороге туда и обратно – около двух километров – вместо чулочного мяча гнал перед собой все, что можно было ударять ногой – льдышку зимой, камешек летом. Привычка укоренилась настолько, что отец обратил внимание на быстро снашивающиеся возле носка ботинки. Я затаился: на ворчливо-укоризненное замечание – косолапый, мол, – не ответил. «Дриблинг» же по тротуарам и мостовым всевозможных мелких предметов – пуговиц, пряжек – неизменно продолжал «от калитки до калитки». Допускаю, что мною руководил инстинкт ориентирования на отдаленную цель, к которой я подсознательно стремился уже в ту пору…

До 1909 года московский футбол развивался стихийно. Вот как вспоминает о футболе начала века первый тренер сборной Москвы, сам когда-то игрок сборной команды России М. Д. Ромм в своей книге «Я болею за «Спартак».

«Футболисты переодеваются, сидя прямо на земле. Это наша команда «Быково» и гости из Сокольников, две единственные русские команды в Москве. В Сокольниках, на Ширяевом поле, есть площадка и даже ворота с сетками, правда, не веревочными, а сплетенными из узких жестяных полос. Думается, что это была единственная пара ворот в Москве».

Количество команд из года в год росло, но никто их не учитывал, и «состязались» они в самодеятельном порядке, кто с кем сумеет договориться. Информация о состоявшихся встречах была, так сказать, изустная. Никаких отчетов или тем более обзоров не печаталось. Печать не находила места для публикации материала о таком «вздоре», а спортивной прессы тогда вообще не было. Правда, выходил журнал под названием «Русский спорт», но он принадлежал коннозаводчикам, в нем публиковались главным образом родословные знаменитых скакунов и рысаков, для других видов спорта оставалось микроскопическое место, где две-три строчки перепадало игре под рубрикой «Фут-болъ».

К концу первого десятилетия нашего века отдельные спортивные клубы стали принимать организационные формы: были созданы выборные органы – правление, установлен порядок записи в члены клуба и размер обязательных членских взносов, утвержден устав с правилами и обязанностями членов клуба. При них и создавались первые футбольные команды столицы.

Наиболее популярными клубами были Замоскворецкий клуб спорта – ЗКС, построивший стадион на Большой Калужской улице; «Унион» в Самарском переулке, соорудивший спортивную площадку с футбольным полем и теннисными кортами; в Петровском парке обосновался Московский клуб лыжников – МКЛ; на Стромынке – Сокольнический клуб лыжников – СКЛ; на Ширяевом поле в Сокольниках появился кружок футболистов «Сокольники» – КФС.

Дачная команда «Новогиреево» реорганизовалась в спортивный клуб, который впоследствии вписал яркую страницу в историю московского футбола, когда под руководством своего капитана Бориса Михайловича Чеснокова развенчал непобедимую команду «морозовцев» из Орехово-Зуева.

Команда в Орехово-Зуеве возникла при текстильной фабрике, принадлежавшей знаменитой купеческой фамилии Морозовых. Русский фабрикант дал публикацию в английских газетах о том, что для Орехово-Зуевской мануфактуры нужны специалисты, «умеющие играть в футбол»… Вскоре в подмосковный город прибыли англичане, действительно умевшие хорошо играть в футбол – Гринвуд, Томлиссон, Макдональд и братья Чарноки, один из которых, рыжий Вилли, несколько лет ходил в фаворитах московского футбола.

«Морозовцы» долго были непобедимой командой. Ее так и называли – «Гроза Москвы». Команда, выступая в первенстве столицы, с явным превосходством выигрывала чемпионат. Перенимали мастерство у англичан и ореховские доморощенные футболисты. Наряду с англичанами в состав команды входили русские спортсмены – Кынин, Мишин, Голубков. А в последующем «ореховский родник» дал целую плеяду высококлассных футболистов в сборную команду Москвы и России – Туранова, Андреева, Архангельского, Шапошникова и Белякова.

Англичане выходили на поле с девизом – «Душу – богу, тело – клубу». Звучит совсем неплохо. Жертвенно, так сказать. Но дело в том, что тело-то подразумевалось не свое, а противника.

Четыре года кряду – 1910, 1911, 1912, 1913 – «морозовцы» были чемпионами Москвы.

Вот интересное описание свидетеля решающего матча на первенство Москвы на поле «морозовцев». «Стадион был заполнен до последнего места. Деревья вокруг него превратились в дополнительные трибуны. Как непохожи были орехово-зуевские болельщики в рабочих куртках и рубахах, в картузах и смазных сапогах на чистую московскую публику в пальто и котелках! И с каким энтузиазмом встретили они своих игроков, когда те выбежали на поле для разминки! Вот где черпали „морозовцы“ резервы, вот кто помог им стать лучшей московской командой довоенных лет[1] и четыре года подряд выигрывать кубок Фульда…

Понятно, что при командах в ту пору никаких начальников и тренеров не существовало. Организованы они были на чисто любительских началах, и футболисты жаждали только игры, без каких бы то ни было притязаний на материальные выгоды. Клубы выдавали только одни футболки, весь остальной инвентарь каждый член команды приобретал за личный счет.

Утверждение московских клубов все настойчивее требовало их организационного объединения. Городской футбол становился все более популярным, выходил вперед футбола дачного, к тому времени прочно обосновавшегося в пригородах Москвы, организуясь в дачные лиги по названию железных дорог – Александровскую, Казанскую, Нижегородскую, Николаевскую, Ярославскую.

В Санкт-Петербурге футбольная лига существовала уже с 1901 года, в нее входило двенадцать команд.

Пример петербуржцев и качественное состояние их клубов не могли не подтолкнуть москвичей на объединение московских клубов для проведения организованных соревнований.

И вот в Москве в 1910 году была создана Московская футбольная лига.

Я не историк и не посягаю на роль исследователя развития футбола в нашей стране. Такая мысль может возникнуть, поскольку эти страницы посвящены футбольным событиям, ставшим историческими. Я лишь делюсь с читателями своими впечатлениями о далеком и настоящем, высказываю свою точку зрения, свои взгляды, ничего не опровергая и ничего категорически не утверждая. Футбол не любит категоричных утверждений. И если я в своих воспоминаниях больше пишу о Москве, то это только потому, что я урожденный москвич и оживляю заметы сердца.

Англичане оставили свой след в развитии дореволюционного футбола. Постепенно этот след размывался. Все заметнее становилась самобытность отечественного футбола. Осенью 1912 года было разыграно официальное первенство России. В полуфинале сборная Москвы выиграла у команды Харькова со счетом 5:1 и вышла в финал, где ее противником стала сборная Петербурга. Первая встреча закончилась в упорной борьбе со счетом 2:2. В октябре на поле ЗКС в Москве состоялась вторая, решающая. Вскураженные круги московских болельщиков отреагировали на эту игру рекордным посещением – пять тысяч зрителей собрались на трибунах стадиона Замоскворецкого клуба спорта. На этот раз гости из Петербурга постарались доказать приоритет столичного футбола. Петербуржцы выиграли матч со счетом 4:1 и стали первыми чемпионами России.

Желая восстановить престиж первопрестольной, москвичи пригласили в тренеры сборной команды Москвы игрока из одной профессиональной английской команды, Гаскелла, по воспоминаниям современников, очень гордившегося рельефной мускулатурой своих ног, что многократно и демонстрировал. Однако москвичи больших успехов в очередном первенстве России 1913 года не стяжали. На этот раз сборная Петербурга выиграла у москвичей с «сухим» счетом – 3:0. Скульптурные конечности английского тренера не сработали. Пресса уже безоговорочно называла петербуржцев двукратными чемпионами страны, но в который раз мяч опрокинул прогнозы «знатоков» футбола. Другой финалист, сборная Одессы, нанесла поражение сановному противнику со счетом 4:2. Но южане со своей замечательной центровой тройкой форвардов – Богемским, Злочевским и Джекобсом – не были удостоены звания чемпиона России: в составе их команды по уточнению Всероссийского фут больного союза нашелся незаявленный игрок. Сборную Одессы дисквалифицировали и постановили чемпионат 1913 года считать неразыгранным.

Футбол еще был в младенческом возрасте, но яркие «звезды» и тогда уже горели на футбольном небосклоне. Кумирами петербургских болельщиков был Василий Бутусов, одесситов – Богемский и Злочевский, москвичей – Василий Житарев. Эти талантливые игроки выделялись своей блистательной своеобразной игрой. Но я говорю о них не для сравнения с нашими современниками. Такая аналогия ничего путного дать не может: другие времена, другие нравы. Но какими они представлялись своим почитателям, об этом рассказать считаю правомерным.

Первым, конечно, надо назвать представителя знаменитейшей футбольной династии Бутусовых, Василия, капитана русской национальной олимпийской сборной футбольной команды 1912 года.

Василий Павлович Бутусов типичный представитель первопроходцев русского футбола: игрок неукротимого духа и дерзновенной смелости. Ему были совершенно чужды какие-либо увертки или нечистые приемы для извлечения игровой выгоды. Он всегда стремительно и напористо шел вперед к воротам противника. Так, он грудью внес и мяч в ворота финских футболистов на Олимпиаде, забив престижный гол.

Василий Павлович из тех людей, о которых говорят – ладно скроен и крепко сшит. Быстрота его бега держала защитников в постоянном напряжении, знали: на полметра упустишь – не догонишь. Добавьте к этому «пушечный» удар, постоянное желание произвести его, незаурядное техническое мастерство. Когда он выбегал на поле, было видно, что он выбегает творить!

Внешне партнер по сборной России Василия Бутусова, Житарев, был совсем другим. Такой же рыцарь футбола по своей нравственной конституции, он в отличие от Бутусова был миниатюрного сложения. Его технические умения были более изощренными, финты в сторону почти неуловимы, стартовая скорость реактивной, он пулей срывался с места, успевая соизмерять стремительный бег с действиями по владению мячом. Наблюдая за ним со стороны, трудно было уследить взглядом за мельканием его иксообразных ног. Житарев обладал хлестким ударом с обеих ног, не затрачивая на замах ни одного лишнего мгновения.

Если сравнить центрального нападающего из Петербурга и левого инсайда из Москвы, прибегая к образному выражению, то первый – это скоростной бомбардировщик, а второй – истребитель. Но оба они из легенды о футболе.

Не меньше была слава и у упомянутых выше одесских футболистов первого поколения – Злочевского и Богемского. Оба «воспитанники» Куликовского поля, огромного незастроенного пустыря, на котором одесская ребятня развивала свои природные футбольные способности. Разнокалиберные по фигуре, они одинаково владели отточенным техническим мастерством и футбольной смекалкой. Мне довелось сыграть в двадцатых годах против знаменитого левого инсайда, и в тот единственный раз я ощутил, что еще не опустела пороховница «Злота», так любовно называла Александра Злочевского футбольная Одесса. Запомнилась его мощная фигура, крупная голова на крепкой шее. Подвижность, конечно, уже была не та, но ударом он продолжал пугать. После одного из них мяч пролетел возле штанги, как мне показалось, со скоростью и свистом снаряда. Сидящий на трибуне одессит коротко прокомментировал: «Большая Берта!» (Такое прозвище в народе получило дальнобойное орудие немцев, обстреливающих русские позиции в первой империалистической войне. Артиллерийские его снаряды – «чемоданы», – большого калибра (42 см), обладали огромной взрывной силой.)

Григорий Богемский вошел в историю русского футбола как непревзойденный дриблер. Его манеру игры опоэтизировал Юрий Олеша в своей замечательной повести «Зависть». Писательскому таланту автора в признании никто не откажет, в достоверности изложения сомневаться тоже нельзя: Олеша играл с Богемским вместе за гимназическую команду. Вот что пишет он в своей повести:

«…Что же, разве ты не видишь необыкновенного изящества его облика, его легкости, еще секунда – и он сейчас побежит, и все поле побежит за ним, публика, флаги, облака, жизнь!..»

Портретную галерею славы первопроходцев российского футбола можно и даже нужно дополнить еще несколькими портретами, но я сразу оговорил право вспоминать только о том, что с самого раннего возраста оставило наиболее глубокий след.

Мое сознание и мировоззрение, как и каждого мальчишки, формировалось под воздействием ближайшего окружения. Какие-то события оставили пожизненный след, какие-то забылись. По-видимому, вот такой неизгладимый след в моей душе процарапал футбольный катаклизм в Стокгольме, воспринятый мной как катастрофа жизненного порядка.

С того дня в моей душе угнездилось неприятное слово, своего рода жупел – «Цусима». Прошло три четверти века, а иногда нет-нет да и вспыхнет реваншистская неудовлетворенность. В особенности когда какая-нибудь осечка на международной арене.

Разумеется, никакая спортивная Цусима не должна лишать человека оптимизма, жизнерадостности. Я бы сказал, это основная ипостась спорта, футбола в частности. Именно спорт несет в себе заряд бодрости и целеустремленности на преодоление любых цусим. Но помнить о них надо, знать амплитуду футбольных колебаний от успеха до неудачи, ее неизмеримость, необходимо.

Однако все это последующие размышления. А пока я вслед за старшими братьями пошел в школу. За ними же я следовал и во внешкольной жизни. Она полнилась спортивными увлечениями.

Я на футбольную орбиту вышел не сразу. Со свойственной молодости пытливостью искал удачи во многих видах спорта, как и мои братья, которые долго делили любовь между коньками и футболом. Узкая специализация стала неизбежным требованием большого спорта. В былые времена лыжи и легкая атлетика, велосипед и коньки были родственными видами, поскольку многие чемпионы и рекордсмены совмещали выступления на беговой дорожке стадиона летом и на лыжне – зимой или соответственно на треке и на ледяной дорожке катка.

Увлечение конькобежным спортом привело Николая в Русское гимнастическое общество «Сокол», известное своими конькобежцами – Николаем Струнниковым, братьями Василием и Платоном Ипполитовыми, Николаем Седовым. Протоптал дорожку к Патриаршим прудам, где располагалось общество, и я. В РГО была футбольная команда. Команда так себе, с неба звезд, как говорится, не хватала. Но люди, в ней игравшие, самозабвенно любили спорт и беззаветно были преданы футболу.

Команду общество имело, а поля для игры не было. И тогда Николай подсказал руководителям РГО арендовать пустырь в Большом Тишинском переулке под названием «Горючка». Пустырь не застраивался, потому что все постройки сжигали дотла облюбовавшие «Горючку» уголовники и воры.

Секретарь общества, Николай Тимофеевич Михеев, заинтересовался предложением, район показался не дальним, и он доложил об этом меценату РГО, известному коньячному заводчику Шустову.

– У меня волосы дыбом встали, – говорил позднее один из руководителей общества. Павел Сергеевич Львов, – когда Михеев назвал этот знаменитый воровской пустырь, предлагая его арендовать под поле.

Но все же осмотр «Горючки» состоялся. От нашего дома до пустыря рукой подать. И активисты общества – II. С. Львов, Н. Т. Михеев и К. П. Квашнин – зашли к нам домой, чтобы посовещаться и обменяться впечатлениями.

Павел Сергеевич Львов, тихий деликатный человек, претерпевал прямо-таки нравственные муки при общении с завсегдатаями «Горючки», но «нес свой крест», по его признанию, во имя любви к футболу. «Искусство требует жертв!» – неоднократно повторял он, сокрушенно и примирительно вздыхая.

Сомнений было много. Поэтому Николай, посещавший РГО, приходил то радостный – «снимают «Горючку», то подавленный – «Шустов не хочет». Но так или иначе желание играть на «своем» поле взяло верх. Пустырь был арендован. Правление общества отпустило небольшие финансовые средства на постройку раздевалки и ворот.

В день открытия «Горючки» мы с братьями пришли туда, когда поле еще было пустынно. Наше нетерпение понятно: Николаю предстояло боевое крещение, он должен был впервые выступать за третью команду РГО. Но оказалось, что мы не первые. По полю одиноко бродил секретарь общества, он же секретарь Олимпийского комитета Михеев, в шикарном костюме, лаковых ботинках и котелке.

Надо сказать, что в дореволюционной футбольной среде Николай Тимофеевич выделялся изысканностью одежды. И в спортивном костюме, не лишенном экстравагантности, он заметно отличался от других: спринтер-конькобежец первого разряда, он, выходя на старт, надевал яркие, длинные – по локоть – перчатки. Во время бега на пятисотметровке Михеев так размахивал руками, что создавалось впечатление, будто по льду движется ветряная мельница. Летом футбольный костюм дополнялся шелковым носовым платочком, кокетливо выглядывающим из-за поясной резинки трусов, конечно же шелковых.

Но не форсистость была главной чертой личности Михеева, привлекала его увлеченность спортом, которому он отдавался всецело. Разносторонний спортсмен, обладатель Кубка имени А. А. Переселенцева, разыгрывавшегося в РГО по чрезвычайно широкой программе, начиная от гребли и тяжелой атлетики и кончая коньками, он все же превыше всего ставил футбол. Много забивал голов. Правда, большим мастерством он не отличался. Левая нога у него, как говорят футболисты, была чужая. Бил он ею на удивление неловко и порою вызывал иронический смешок. Но зато был неудержимо напорист, и ему хватало умения бить правой ногой, чтобы стать одним из наиболее результативных игроков команды. Каждый забитый гол Николай Тимофеевич отмечал оригинальным аттракционом. Как только мяч от его ноги пересекал линию ворот противника, он тут же поворачивался к ним спиной и до центра поля шел колесом к неудержимому восторгу публики.

…Мы его увидели, озабоченно осматривающим поле, готов ли «стадион» к открытию. Конечно, это не был стадион в современном понимании, но мы радовались «Горючке» не меньше, чем когда вырос у Петровского парка красавец «Динамо». Главное, там было все для игры. Стадион был подготовлен к открытию. Павильон, как тогда назывались раздевалки, хоть и был похож на дощатую инструменталку, но мог служить убежищем для двух команд, чтобы обрядиться в футбольные доспехи. И надежность его была достаточна, потому что сделали его без окон: предусмотрительное решение против местных «форточников».

Поле тоже как поле, неважно, что лысое, словно коленка, но полито и размечено по всем правилам футбола, с тем лишь отступлением, что вместо меловых линий вырыты неглубокие канавки.

Восхищение вызывали ворота. Они стояли так же фундаментально, как Триумфальные у Александровского вокзала, теперь перенесенные на Кутузовский проспект.

Штанги квадратного сечения, чуть не в полметра толщиной, были вкопаны навечно. Их перекрывала перекладина – балка, на которой при желании можно было бы играть в карты. И все это сооружение с тыльной стороны покрыто железной сеткой.

Словом, все было готово к началу матча.

С первым свистком судьи стадион «Горючка» начал свое официальное существование. К большому удовлетворению зрителей, в обоих матчах победили хозяева поля. Острых моментов было немало. Героями дня стали Квашнин и Михеев, забивший решающий гол в ворота команды «Наздар» и исполнивший свой «аттракцион». Хавбек Константин Квашнин забил в ворота соперников мяч головой, чем вызвал восторг зрителей «Горючки».

Константин Павлович Квашнин известен широчайшему кругу людей как человек, беспредельно преданный спорту. Футболист и блестящий хоккеист, уровня «Михея» Якушина и Владимира Горохова, чемпион России по классической борьбе, первоклассный штангист и гиревик, боксер и конькобежец. В шутку для прекращения бездоказательного спора он обычно предлагал решить его в единоборстве, уступая право выбора «оружия» противнику… «Хошь по борьбе, хошь по гирям, хошь по боксу!» – приговаривал он, снисходительно похлопывая по плечу собеседника. Квашнин заканчивал свою спортивную карьеру тренером по футболу, сначала «Спартака», затем «Динамо» и «Торпедо», выигрывая со своими воспитанниками крупнейшие футбольные турниры: чемпионат и Кубок СССР и немало международных матчей.

В недалеком будущем он сделается ведущим игроком нового клуба на Пресне. Этому клубу суждено будет создать ядро коллектива, из которого вырастет команда «Спартак».

Одноклубник Михеева, этакий былинный богатырь по своей стати, Михаил Иванович Петухов, глава известного спортивного клана, имеющего своих представителей во всех видах спорта – футболе, хоккее, волейболе, легкой атлетике, баскетболе, – был председателем футбольной секции в спортклубе «Красная Пресня». Каждую субботу в самом начале двадцатых годов эта секция заседала в павильоне стадиона, и мы, мальчишки, с душевным трепетом ждали решения своей участи – поставят или не поставят. Вершителем наших судеб был Михаил Иванович. Это ему принадлежит известное признание «Футбол – моя стихия».

Я назвал бы Михеева, Квашнина, Петухова патриархами русского футбола. В описываемое время, то есть в 1918 году, я, двенадцатилетний мальчишка, был зачарован, слушая, как они запросто упоминали имена Дюперрона, Фульда, Бейта, Гюбиева, Ребрика, других крупнейших деятелей футбола дореволюционной России. Они без менторства, в непосредственной беседе между собой формировали мою нравственную конституцию и воздействовали на мой внутренний мир. Думаю, что непреложность футбольных ценностей – честь превыше всего – я усваивал из общения с этими пионерами советского футбола.

Так шло мое спортивное воспитание параллельно с общежитейскими мальчишескими заботами. Я, по семейной традиции, окончив четырехклассную школу, поступил в училище иностранных торговых корреспондентов и гордо носил синюю форменную куртку с золотой эмблемой на плечах и воротнике из трех букв – ЕЕЕ, – что означало в русской транскрипции – эколь этранже экономик.

Но носить мне нарядную форму долго не пришлось. Однажды отец, придя домой, объявил: Керенскому «крышка», большевики выступили с оружием! Пришла Великая Октябрьская революция.

Мне, желторотому еще мальчишке, было трудно разобраться в происходящих событиях. Это время помнится бурными митингами и демонстрациями на улицах, множеством различных плакатов на заборах, воззваниями различных партий. Большевики, меньшевики, кадеты, эсеры, трудовики – я тогда не понимал, что их разделяло. Только слово «большевики» неизменно ассоциировалось в сознании со словом «пролетариат», когда его произносили, то всегда связывали со словами «власть рабочих и крестьян».

На следующий день нас из дома не выпустили, на улицах шла стрельба, говорили, что юнкера засели в большом доме у Никитских ворот, где размещалось наше училище, и ведут стрельбу по отрядам рабочих.

Наступила пора радостных перемен и в то же время невзгод и лишений. Советской власти досталось тяжелое наследство: незаконченная война, происки внутренней и внешней контрреволюции, хозяйственная разруха, сыпной тиф, голод.

Экономика вмешалась и в дела нашей семьи. Мы питались впроголодь. Мать едва наскребала что-нибудь, чтобы накормить нас. Даже конской требухи в Москве уже было не достать. Тогда отец с матерью решили половину семьи перевезти к деду в деревню Погост. Я это воспринял как свой футбольный крах.

Обычно отец вывозил нас в деревню на лето, когда надо было натаскивать собак на подружейной охоте в болотах Вашутинской подозеры. Теперь же дед Степан и баба Люба вынуждены были принять нас четверых – мать, меня, Петра и Веру – осенью.

Два года, проведенные в деревне, никаким футбольным крахом в действительности не обернулись. Наоборот, пошли на пользу. Сейчас у нас с Петром любимые воспоминания – это о Погосте.

Дед Степан из ямщиков. Грузный силач, необыкновенно добродушный. Баба Люба, глава огромного семейства Сахаровых, беззлобно сварливая. Сахаровых половина деревни, поэтому, чтобы не спутать с другими Сахаровыми, наших зовут Любовины.

В зимнее время по вечерам к Любовиным собиралось множество народу играть в лото. Дед Степан испытывал неловкость, когда приходила его очередь «кричать», то есть доставать из мешка бочата и объявлять, какой номер он вытащил.

– Мяшай, – властно командовала баба Люба, пронзая деда острым взглядом через круглые, в белой металлической простонародной оправе очки.

– И опять нет, – повторяет она уже в который раз.

– Мяшай, идол, тебе говорю, – почти угрожающе повелевает хозяйка.

– И опять нет…

Бесплодное раздражение бабы Любы только увеличивает смех и оживление играющих, но дед Степан как будто и не слышит ничего.

Разница темпераментов не помешала дедушке с бабушкой прожить в счастливом супружестве свыше пятидесяти лет. Глубинная преданность не разрушалась мелкими житейскими шероховатостями. «Не каждое лыко в строку», – любил говаривать дед…

В предпраздничные дни, по деревенскому обычаю, мы с ним лезли в русскую печку мыться. Я удивлялся верткости деда, когда он пролезал при его грузности в устье печи. Когда же усаживался на поду, устланном соломой, с веником в руках, то представлялся мне, со своими космами волос и окладистой бородой, каким-то персонажем из сказки.

Печь была огромная, готовилось в ней на полтора десятка едоков ежедневно, но все равно вдвоем не разгуляешься. Парились, обжигаясь и о свод, и о стены. А из печи прямо в снег как есть нагишом.

– Дед Степан, – обращался я к нему, – мы, как Иванушка-дурачок, босиком по снегу.

Был в Погосте свой Иванушка-дурачок, убогий сын Арины Беловой. Зимой и летом ходил он в одной ситцевой рубашке, посконных штанах и босиком. И всегда куда-нибудь неизвестно зачем торопился. Как сейчас вижу его, бегущим босиком по заснеженной улице на полусогнутых ногах в соседнее село Вашку. Можно только удивляться беспредельной выносливости его организма – ведь Погост-то не где-нибудь на юге, а в двадцати километрах от Переславля-Залесского, морозы зимой до 30 градусов – не редкость.

– Он в этом деле не глупей нас: знает, как здоровье добывать, – помню, ответил мне однажды дед.

…В летнюю пору уклад жизни резко менялся. Я становился членом трудовой крестьянской семьи. Приходилось в отличие от дореволюционных приездов, когда я на положении егерского сынишки мог в охотку развлечься сельской работой, трудиться по необходимости. Теперь уже всерьез, в полном объеме, проходил я сельскохозяйственную практику, с самыми разнообразными работами и в весеннюю посевную и в осеннюю уборочную.

Четырнадцать лет в деревне самый рабочий возраст. Гуляешь с подростками, а трудишься со взрослыми. Я работал в поте лица и в поле, и на пожне, и в пойме. Откровенно говоря, было не до футбола. Да и попытки насадить его в Погосте к успеху не привели. Погостовская молодежь увлекалась любимой исстари игрой в лапту, а мы с Петром – чуждым для них «футболом». Смастерили мяч из вязанного из деревенского суровья чулка, тугой, добротный, и били по нему, как во дворе на Пресненском валу.

…В феврале 1920 года умер от тифа отец. Семнадцатилетний Николай стал главой семьи. Осенью того же года я по решению старшего брата вернулся в Москву.

Сердце застучало от волнения, когда я, спеша с поезда, свернул на нашу улицу. Дополнительное обозначение в названии вала – Камер-Коллежский – уже было снято. И это, мне показалось, как-то обеднило внушительность названия нашей улицы. Больше никаких изменений я не заметил.

Готовясь к возвращению в Москву, я тщательно продумал свой костюм. Полувоенный френч и защитного цвета штаны соответствовали духу времени. Но вот с сапогами возникло затруднение. Это были отцовские охотничьи, из мягкой шагрени, выше колен, с мушкетерским раструбом. Отрезав их, я превратил сапоги в гражданские, обычного покроя. Но тут возникла еще сложность: мягкие голенища не держались на икроножных мышцах, ноги были тонки. Пришлось намотать на икры портянки и натянуть на них голенища.

Вихрастый, взволнованный, я вошел в столовую, где за столом пили чай Николай, Александр, Клавдия. Протянул старшей сестре ладошку дощечкой и со спокойной солидностью произнес:

– Доброго здоровьица, – привычно, по-деревенски четко выговаривая каждое «о».

– Доброго здоровьица, – фыркнула Клавдия. Все засмеялись над моим деревенским выговором и внешностью.

Иронический прием не лишил меня самоуверенности. Житейский опыт, накопленный за два года пребывания в деревне, повысил уровень моего самосознания, и я с головой кинулся осваивать городскую жизнь…

«Горючки» уже нет. Заборы все разломали на дрова. Широковские обитатели разбежались кто куда.

РГО арендует поле на «Девичке», у Общества физического воспитания. Николай говорит, что теперь играющих в футбол стало куда больше. Все стадионы наши, любой может прийти, записаться в члены общества, и играй себе сколько хочешь. Не то что раньше. Тогда, чтобы только попасть в члены общества, надо было достать рекомендации да уплатить вступительные взносы пять рублей золотом.

– Скоро при обществах будут организовываться детские команды. А пока привыкай к Москве, – сказал брат.

«Привыкать» начал с подручного слесаря в Центральных ремонтных мастерских № 1 МОЗО (Московского областного земельного отдела), с которых я веду исчисление своего производственного стажа. В мастерских ремонтировались гусеничные и колесные тракторы – «Холты», «Рустоны», «Клейтоны» – и другой сельскохозяйственный инвентарь: сеялки, косилки, жатки, которые так нужны были стране.

Разумеется, все свободное время я отдавал футболу, повышая «мастерство» в уличных состязаниях за дворовые команды на Поляковке, Патриарших прудах или 5-й Миусской улице.

Мастерские располагались возле больницы Солдатенкова (ныне Боткинской). Кругом открытое пространство. Там, где сейчас высятся многоэтажные дома Беговой улицы, тогда было огромное поле, засаженное картофелем. Картофельное поле принадлежало рабочему кол лективу мастерских, и мне не раз приходилось сторожить здесь по ночам. А перед больницей разместился спортивный объект с легкоатлетической дорожкой и небольшим футбольным полем. В начале двадцатых годов здесь вырос самый большой в столице стадион, построенный на средства работников профсоюза пищевой промышленности, который обрел хозяина в лице общества «Пищевик». Так тогда назывался бывший спортивный клуб «Красная Пресня», который в результате длительной эволюции и многоразовых изменений названия – СК «Красная Пресня», «Пищевик», «Дукат», «Мукомолы», «Промкооперация», обретает, наконец, гордое имя «Спартак».

А напротив, в гуще Петровского парка, спряталась небольшая зеленая спортплощадка с футбольным полем, принадлежавшая до революции обществу «Санитас». Этот маленький стадиончик стал зерном, взрастившим такого гиганта, как спортивный комплекс современного «Динамо». В 1923 году было официально объявлено о рождении пролетарского спортивного общества «Динамо».

Моя фантазия, четырнадцатилетнего подростка, хотя по молодости лет и была достаточно легкокрылой, но все же так далеко не залетала, чтобы я мог представить себе, что в недалеком будущем вырастут стадионы-гиганты и я буду выступать на них в роли участника больших футбольных соревнований.

Теги: история футбола.

    Загрузка...

    Полное библиографическое описание

    • Автор

      Первый автор
      Старостин Андрей Петрович
    • Заглавие

      Основное
      Глава 1
    • Источник

      Заглавие
      Флагман футбола
      Дата
      1988
      Обозначение и номер части
      Глава 1
    • Рубрики

      Предметная рубрика
      Правила и история
    • Языки текста

      Язык текста
      Русский
    • Электронный адрес

    Старостин Андрей Петрович — Глава 1 // Флагман футбола. - 1988.Глава 1.

    Посмотреть полное описание