Наедине с футболом

Сборная матчей

Автор:
Филатов Лев Иванович
Источник:
Издательство:
Глава:
Сборная матчей
Виды спорта:
Футбол
Рубрики:
Профессиональный спорт, СМИ
Регионы:
РОССИЯ
Рассказать|
Аннотация

1. ЦДКА – «Динамо» (Москва). 24 сентября 1948 г 2. СССР – ФРГ (сборные). 21 августа 1955 г 3. Швеция – Бразилия (сборные). 29 июня 1958 г 4. «Динамо» (Киев) – «Торпедо» (Москва). 16 октября 1960 г 5. «Динамо» (Тбилиси) – «Торпедо» (Москва]. 18 ноября 1964 г 6. Бразилия – СССР (сборные). 21 ноября

Сборная матчей

1. ЦДКА – «Динамо» (Москва). 24 сентября 1948 г
2. СССР – ФРГ (сборные). 21 августа 1955 г
3. Швеция – Бразилия (сборные). 29 июня 1958 г
4. «Динамо» (Киев) – «Торпедо» (Москва). 16 октября 1960 г
5. «Динамо» (Тбилиси) – «Торпедо» (Москва]. 18 ноября 1964 г
6. Бразилия – СССР (сборные). 21 ноября 1965 г
7. Англия – ФРГ (сборные). 30 июля 1966 г
8. «Динамо» (Киев) – «Селтик» (Глазго). 4 октября 1967 г
9. СССР – Венгрия (сборные). 11 мая 1968 г
10. «Динамо» (Киев) – «Спартак» (Москва]. 30 сентября 1969 г
11. Англия – Бразилия (сборные). 7 июня 1970 г

Не считал и никогда уже не сосчитаю, сколько матчей перевидал. За тридцать семь сезонов что-нибудь тысячи полторы. А может быть, и больше. Иные бесследно развеяны ветрами времени, а есть и устоявшие, их помнишь, словно они были сыграны раз и навсегда. Каждый волен составить свой список избранных встреч. Мой много дней лежал на письменном столе, то и дело какую-то строчку я вычеркивал. Когда же понял, что больше ни от одного матча не могу отказаться, и пересчитал, выяснилось, что их одиннадцать. Тут уж название главы само напросилось…

1. ЦДКА – «Динамо» (Москва). 24 сентября 1948 г

Благословенные времена, о которых до сих пор вздыхают на московских трибунах! Никаких иных сомнений кроме «ЦДКА или „Динамо“?» Все остальные клубы, и даже «Торпедо», «Спартак», тбилисское и киевское «Динамо», служили им фоном. Оба лидера послевоенной поры признавали только атакующий футбол, хотя, как мне помнится, в ту пору этот термин не был в ходу, подразумевалось, что только так и полагается играть. В том сезоне в 26 матчах динамовцы забили 85 голов, а армейцы – 82. Больше чем по три гола в одном матче! Третий призер «Спартак» забил лишь 64. Этого «лишь» в наши дни хватило бы, чтобы объявить команду сказочно результативной.

Тогда весь чемпионат четырнадцати команд умещался со 2 мая по 24 сентября. Это о тех временах ходят россказни, что народ валом валил на футбол, стадионы трещали по швам и ночами стояли очереди у билетных касс. Верно, что динамовский стадион бывал заполнен до отказа, верно, что об имеющемся «лишнем билетике» иной раз страшновато было объявить во всеуслышание – тебе могли в свалке намять бока. Но и тогда было предостаточно матчей, разыгрываемых при полупустых трибунах. Турнирная конъюнктура извечно управляет потоком болельщиков, в ее ведении все приливы и отливы. Иллюзия диковинной посещаемости создавалась еще и с легкой руки репортеров, для красного словца сообщавших, что вчера на «Динамо» присутствовало то 80, то 90, а то и 100 тысяч зрителей, хотя, как известно, стадион этот вмещает 55 тысяч. Но что верно, так это то, что на матчах ЦДКА – «Динамо» народу было битком.

В тот раз ЦДКА имел 39 очков, «Динамо» – 40. Волею календаря их встреча оказалась последней. Служащий, составлявший расписание матчей, показал себя незаурядным сценаристом. Москва была взволнована и с неделю с замиранием сердца ждала этого дня.

Много лет спустя я смотрел кинохронику об этом матче. Дожидаясь начала, напрягся в предвкушении, а когда лента кончилась, был даже не разочарован, а оскорблен в лучших чувствах. Кадры деловито, последовательно воспроизводили комбинации и прорывы, удары и падения – все то, что было забыто, но отсутствовало то, что запомнилось навсегда. На поле разыгралась драма, а хроника гнала эпизоды, которые могли быть и в любом другом матче, гнала вечное футбольное движение.

…Я сидел, как всегда в те годы, на «Востоке». Трибуна дешевых билетов, откуда бросали в небо белых голубей, их полетом продолжая и приветствуя всегда невероятный, дух захватывающий полет мяча в гол. Ее завсегдатаи гордились своей независимостью, затевали громовое скандирование, чуть только что-нибудь было не по ним, и у других, покладистых, трибун пользовались репутацией отпетых и буйных. Тогда мне безотчетно нравилось там сидеть. А сейчас я думаю, что люди на «Востоке», сами поигрывавшие, душой, нутром чувствовали игру и малейшая фальшь, несправедливость коробили их и воспламеняли. Ушел в прошлое динамовский «Восток», трибуны выравнялись.

Хотя минуло много лет, помню, что день был прохладный, сеялся мелкий дождь. Судил эстонец Саар, которому я (и не один я) полностью доверял. Нравилась его крупная, внушительная фигура, резкие, упрямые и смелые жесты. Человек этот не казался способным к дипломатии, к уклончивым, опасливым решениям.

Матч сложился увлекательно, как по заказу. Сразу же Бобров забил гол, и тем самым чемпионом стал ЦДКА. Стадион еще переживал эту новость, как Бесков послал ответный мяч. Теперь чемпион – «Динамо». Тогда электрических табло еще не изобрели, цифры счета переворачивали вручную в круглых бойницах на башнях «Востока». Удар Николаева – и мы оборачиваемся, чтобы увидеть, как выглянет двойка. Опять чемпион – ЦДКА.

В начале второго тайма – трагедийная ситуация. Слева навесил Савдунин, и центральный защитник армейцев Кочетков, не имея терпения дождаться выбежавшего вратаря Никанорова, нелепо срезает мяч в угол своих ворот. Чемпион – «Динамо».

Слишком уж проста и слишком тяжка ошибка! Пусть в футболе все бывает и все идет в счет, но в таком матче подобная оплошность нестерпима, не ей бы полагалось короновать чемпиона… Даже динамовским болельщикам неловко открыто выражать радость – она отдавала бы злорадством. Оттого и затих, замер стадион…

Гонг: пять минут до конца. Тогда звук гонга входил в обиход матчей, и мы на трибунах знали, что он сигнал и к последней атаке, и к тому, что выигрывающим осталось вытерпеть, продержаться совсем немного, а если матч складывался неинтересно, по звуку гонга можно было двигаться к выходу.

Кочетков (обратите внимание!) кинулся вперед, отдал мяч на рывок В. Соловьеву. Сильный удар. Мяч отражен штангой, возле ворот «Динамо» столпотворение. Стадион на ногах, и тут возник Бобров… Одип он, с его резиновой, чуткой ловкостью, с его игровым счастьем, был способен угадать и метнуться туда, куда отскочил мяч, и дослать его в ворота. Чемпион – ЦСКА. Теперь уже окончательно.

Так вот, Кочетков. Загнав мяч в свои ворота, он оказался во власти одного всепоглощающего порыва – забить ответный гол. Его тянуло к чужим воротам, он не видел для себя иного выхода из ужасного положения кроме как в том, чтобы самому забить в динамовские ворота или подтолкнуть товарищей, заставить их это сделать. Для него теперь это уже был не просто гол победы, а гол спасения.

Кочетков был игрок страстный. Был он приземист, не возвышался и не выделялся, выглядел даже непривычно среди тогдашних центрхавов, людей, как правило, высоких, сильных, сама стать которых внушала доверие. Но он горел отвагой. Смуглый, широкоскулый, толстогубый, с азиатским разрезом глаз человек. Он был бесстрашен, быстр и расторопен. Кто-то другой на его месте, может быть, и сумел бы тогда держать себя в руках, а Кочеткову это было невмоготу, он не был создан для хорошей мины при плохой игре. На него свалилось несчастье, время как-то особенно быстро припустило. Еще немного – и все кончится, и он останется наедине с неизбывным горем. Останется на годы, навсегда, потому что такое не забывается. Люди забудут, а он никогда.

Стадион во все глаза смотрел на безмолвную драму и понимал человека, рвавшегося на части, чтобы делать и то, что велели обязанности, и то, что он один считал себя обязанным сделать. И нельзя было его не пожалеть, нельзя было не разделить с ним его метаний. Когда же в конце концов именно он послал мяч Соловьеву, как бы доверив ему тот удар, который снимет с него боль, и удар был нанесен, а потом Бобров забил гол, развязка показалась мне по-человечески верной: в ней выразилось трепетное биение страждущей души, и, честь и хвала футболу, душу эту он понял, простил и сотворил чудо.

Мне тогда был недоступен футбольный мир, и лишь чтение «Советского спорта» позволяло сверять свои впечатления с мнением сведущих людей. На следующее утро я прочитал: «Кочетков хватается за голову, и все его дальнейшие действия продиктованы отчаянием. Он пытается во что бы то ни стало загладить свой промах и делает еще одну непростительную ошибку. Он уходит далеко вперед и чуть ли не сам пытается забить гол. Отчаяние – плохой советчик. Динамовцы могли этим воспользоваться, тем более что ошибка Кочеткова на некоторое время расхолодила и команду ЦДКА…»

Под отчетом стояли три подписи, как под приговором суда: заслуженные мастера спорта А. Дангулов и П. Исаков и А. Вит. Позднее у разных других авторов я натыкался на рассудительно-укоризненные разборы двойной ошибки Кочеткова. Она на какое-то время сделалась расхожим примером того, как нельзя терять голову и нарушать тактические правила, что бы ни случилось. Авторитеты надо мной имели большую власть. Но и они, сидевшие в отдельной ложе на «Севере», не сумели заставить отказаться от впечатления, под которым я находился полчаса на «Востоке». Я его не перечеркнул, не забыл и сегодня, по прошествии многих лет, от него не отказываюсь. Меня не убедило бы даже покаяние самого Кочеткова: я знал бы, что он клеймит свою ошибку с легкой душой, поскольку она исправлена.

Вроде бы теперь, когда в памяти десятки случаев суровых расплат за отступления игроков от тактических канонов, полагалось бы безоговорочно принять сторону людей, писавших тот отчет в «Советском спорте». Да, понимаю, они тогда смотрели на матч иначе, чем я, – глазами спокойными и добросовестно зафиксировали сбой в игре ЦДКА. Они обязаны были это сделать. Но до сих пор считаю, что тот случай был исключительным, из ряда вон выходящим, а оценен был мерками привычными, служебными. А он в них не умещался.

Для меня так и осталась без ответа фраза «динамовцы могли этим воспользоваться». Почему же не воспользовались? Думаю, что и на них произвели впечатление рывки вперед Кочеткова «не по правилам», они их не понимали и побаивались, тем более что счет 2:2 их устраивал и невольно оттягивал к своим воротам.

Впрочем, я не намерен затевать спор, это тем более неуместно, что всех Трех авторов газетного отчета нет в живых, а память о них для меня дорога…

Дело, мне кажется, тут вот в чем. У игры есть свои ноты, фальшь полагается замечать, за нее надо отчитывать, на ней надо учить молодых. Поводов для подобных нравоучений сколько угодно в каждом календарном матче. Но выпадают события, когда перестают действовать вдоль и поперек изученные закономерности, и риск предстает перед нами как благородное дело. Так было в финале Кубка 1954 года. Играли те же «Динамо» и ЦСКА. Весь второй тайм в воротах «Динамо» стоял вместо удаленного с поля Яшина полузащитник Байков, и армейцы не могли забить ему как заколдованному, и стадион, помню, болел за Байкова, попав под власть редкостного зрелища. Правда, армейцев тогда, как и динамовцев в нашем случае, счет уже устраивал. Как бы то ни было, на Байкова в тот день зрители смотрели как на чудотворца.

До сих пор продолжаю считать, что Кочетков своим дерзким отклонением от нормы смутил, обескуражил динамовцев, что, всем правилам назло и вопреки, дало его команде шансы на спасение. Скорее всего, из поведения Кочеткова нельзя делать положительного примера, но так же несправедливо и помещать его в учебники в качестве элементарного просчета. Исключительность обстоятельств оправдывала исключительность поведения.

В этом давнем матче заключена вовсе не одна прописная дисциплинарная тактическая мораль, как это пытались представить. В нем – необычайность поворотов, тех поворотов, которые врезаются в память, творят легенды и делают футбол зрелищем многозначительным, более говорящим уму и сердцу, чем соревнование в беге, ударах и попаданиях в ворота.

Не происходит ли нечто подобное с шахматными партиями? Комментирующий, спокойненько пересчитав варианты, припомнив, когда и кто в таком-то положении сделал тот или иной ход, обычно выглядит более проницательным и умудренным, чем играющие, будь даже они первостатейные гроссмейстеры. Он рассматривает партию по всей строгости разветвленных расчетов и всезнающей теории. Игроки же делают и свои лучшие и свои роковые ходы, имея в виду кроме всего прочего личность противника, память о своих предшествующих партиях с ним, его и свое турнирное положение, стрелку на часах, интуитивное ощущение, что именно сейчас следует рискнуть, по-темнить, зарядить капкан – словом, они движимы извечными законами борьбы, законами одоления соперника. Комментирующий поэтому всегда прав перед шахматами, по далеко не всегда перед шахматистами.

Одно мне неясно: как бы я написал о том матче, будь он сыгран в «мое время»? Неужто тоже увидел бы в страдающем, метущемся, рискующем Кочеткове нарушителя тактических заповедей? А может быть, восприятие в верхних рядах боковой круглой трибуны непосредственнее и человечнее, чем в служебной ложе? Вот сколько вопросительных знаков! Впрочем, эта интонация к лицу игре-Уже после того, как этот отрывок был напечатан в «Спортивных играх», я имел разговор с Иваном Александровичем Кочетковым. Признаться, я не искал с ним встречи. Но в узком учрежденческом коридоре, где мы не могли разминуться, я не мог его не остановить. Мою вводную речь Иван Александрович дослушал едва до половины, он быстро смекнул, что от него требуется, – видно, за четверть века, прошедшие после того матча, ему не раз приходилось отвечать на один и тот же, всегда одинаковый вопрос.

Меня поразила страстность, которую он вкладывал в свои слова. Будто матч был сыгран вчера, будто споры еще полыхают на каждом московском перекрестке, а ему предстоит продраться сквозь них и отбиться…

– А что можно было еще сделать?! Это же легко с трибун судить. Я же на поле, я лица в упор вия?у! Наши потемнели, друг на друга не смотрят, злые, играют молчком. А динамовцы перекрикиваются, да так звонко – У них ведь все в порядке, на душе легко! Нет, что-то надо было делать. И я считаю – мне. Столько лет прошло, столько передумано, а я ни от чего не отказываюсь…

Кочетков продолжал свой рассказ о тех минутах. Я лишен был возможности записывать и не стану по памяти восстанавливать весь его монолог, особенно в той части, где он был документален. Оказалось, он помнит, что выкрикнул Савдунин и как откликнулся Бесков, помнит, как ему, Кочеткову, не ответил Бобров и отвернулся. Слушая это удивительное воспроизведение стародавнего события, я думал: как же тяжело, на всю жизнь, был ранен тогда этот человек, что даже счастливый конец не избавил его от воспоминаний, травящих душу!..

Этот разговор лишний раз убедил меня, что обстоятельства того матча были в самом деле исключительными.

2. СССР – ФРГ (сборные). 21 августа 1955 г

Время позволяет по достоинству оценить этот матч. А значил он в судьбе нашего футбола многое, можно смело сказать – определил его будущность, его направление.

Стадион «Динамо». Тепло после ливня. Трибуны светлы от белой одежды публики: самая милая декорация для футбола. Помню, как замирало сердце. Тут все сразу: и любопытство (ведь на поле чемпион мира, а команды такого высокого ранга мы не видывали, ни уругвайцы, ни итальянцы нас еще не навещали!), и тревога (ведь это был всего-навсего десятый официальный матч нашей сборной и никто не знал, устоит ли она), и, наконец, удовольствие от приближения часа большого футбола, которым мы еще не были избалованы. Хотя тогдашняя наша начитанность и осведомленность сильно уступала нынешней, все же мы знали имена и вратаря Геркенрата, и защитника Либриха, и инсайда Вальтера, и правого края Рана. А то, что знаешь понаслышке, вырастает в воображении. Против этих таинственных чемпионов, героев год назад разыгранного в Швейцарии чемпионата мира, выходили на поле такие знакомые и потому казавшиеся обыкновенными наши игроки: Яшин, Порхунов, Башашкин, Огоньков, Масленкин, Нетто, Татушин, Исаев, Паршин, Сальников, А. Ильин (потом Исаева заменил Ю. Кузнецов). Это сейчас восемь из них – заслуженные мастера спорта, многие – олимпийские чемпионы, трое – чемпионы Европы, это сейчас Яшин – великий вратарь, Нетто – идеальный левый хавбек, Башашкин – надежнейший центральный защитник, а Сальников и Ильин – члены клуба Григория Федотова, прославленные форварды. А тогда – игроки как игроки, недурные, конечно, в которых хоть и веришь, но не без опасений.

Гол, забитый Паршиным с прострела Татушина, стадион встретил короткой овацией, как-то резко оборвавшейся, сменившейся напряженным ожиданием: «Не случайна ли удача?» И, словно в подтверждение, Вальтер вскоре забил ответный гол. Чемпионы мира хороши, они как лакированные, играют складно, отрепетированно, безбоязненно, с парадной выучкой. Наши тратят больше сил, чувствуется, что они взволнованы и боятся ударить в грязь лицом и перед чемпионами и перед своей публикой. Стараются и волнуются, волнуются и стараются. После перерыва второй раз мяч в воротах Яшина. Виртуозно с линии ворот его срезал в ближний угол Шеффер. Выходит, плохо дело?

Пережив короткую оторопь, наши вдруг, словно по сигналу, по уговору, словно дав друг другу клятву, кидаются на штурм. Игра перекатилась к чужим воротам, и знаменитые Геркенрат и белоголовый Либрих отбиваются в поте лица. У наших все получается: справа и слева простреливают мяч Татушин и Ильин, переигрывают, обходят в дриблинге встающих на их пути немцев Сальников и Нетто, рвется вперед натянутый как струна худой Масленкин. Нет, наша сборная не навалилась на противника с отчаяния, как нередко бывает при таком счете, она играет широко, сноровисто, быстро.

Два удара, Масленкина и Ильина, дают нашим победу – 3:2. Тут уже овация долгая, от души, все сомнения побоку! Оказавшись в проигрышном положении, наши закатили игру, заставившую немцев сбиться с ног, игру, исполненную злого спортивного вдохновения. Не знаю уж, оттого ли, что международные встречи в те годы были редкостью, но наши команды, и сборная, и клубы, проводили их с нескрываемой, открытой страстью. Матч со сборной ФРГ в этом смысле был наиболее ярким. Невозможно забыть его последние полчаса, то неколебимое упорство, с которым наши накатывали атаку за атакой, ту самолюбивую уверенность в себе, которая помогала им все делать лучшим образом. Навал в футболе монотонен, в нем лишь видимость страшной угрозы, и если противник не потеряет голову, то он приспособится и начнет отбиваться в том же точно темпе, в котором идут вперед наступающие. Наша сборная в тот раз не задавила, а чисто переиграла противника, потому-то матч и запомнился.

Позволю себе короткое отвлечение в историю. Всесоюзная секция футбола (позже переименованная в федерацию) вступила в ФИФА в 1946 году, и с этого момента наши команды получили право участвовать в любых встречах и турнирах. До этого в международных контактах мы испытывали затруднения; сборная, существовавшая в двадцатых и начале тридцатых годов, регулярно встречалась лишь с командами Турции и рабочих союзов. Право появилось, но использовали его не сразу. Какое-то время ушло на приглядывание, на то, чтобы определить, под силу ли это нашим футболистам. К первому послевоенному чемпионату мира 1950 года, где играли, разумеется, профессионалы, у нас относились с сомнением, было неясно, должны ли наши появляться на одной арене с этими самыми профессионалами. И сообщали о чемпионате скупо, отрывочно, обозревателей шокировала коммерческая подоплека турнира. Помню заголовок одной из статей: «Кубок какого мира разыгрывается в Бразилии?». В общем, мир того футбола был нам неведом, был от нас далеко. В 1954 году в Швейцарию на V чемпионат мира командировали группу наблюдателей. Позже я читал их отчеты. Они были обстоятельными, сугубо специальными, с характеристикой всех команд и многих игроков. Между строк проглядывал вывод, пусть и прямо не сформулированный: сверхъестественного не обнаружено.

Мы обязаны еще вспомнить передряги, пережитые нашим футболом. К олимпийскому турниру 1952 года сборная готовилась основательно, сыграла под флагом то сборной Москвы, то ЦДКА товарищеские встречи с сильными командами Венгрии, Чехословакии, Румынии, Болгарии, Польши…. Сыграла хорошо. А потом, в Финляндии, провела свои три первые официальные встречи: с Болгарией – 2:1,с Югославией – 5:5 (проигрывая 1:5) и 1:3. Со сборной обошлись круто, ее первый блин расценили как непростительный провал и сгоряча вообще отказали ей в праве печь блины. На следующий год сборная не имела ни одной встречи, была фактически распущена, в 1954 году – всего две встречи.

Год 1955-й. Десятый официальный матч. До него кроме трех упомянутых два со Швецией, три с Индией и один с Венгрией. Скромненький список. И тут превосходная победа над чемпионами мира! С футбола снята опала, он обласкан. С VI чемпионата мира 1958 года наша сбор-ная отправилась в кругосветное путешествие. Шлагбаум был поднят 21 августа 1955 года. Я намеренно назвал имена всех участников того матча: мы должны быть благодарны этим мастерам: они в значительной мере предопределили будущее нашего футбола.

Шестнадцать лет спустя я вспоминал об этом матче с редактором еженедельника «Киккер», издающегося в ФРГ, Хайманом, приехавшим на прощальный матч Яшина из Нюрнберга. Мы перебирали имена Вальтера, Либриха, Рана, Нетто, Сальникова, Татушина, а я тем временем листал справочник, презентованный мне гостем. Ага, вот она, страничка встреч со сборной СССР: две победы наших, одна их.

– А это что? – спросил я собеседника, показывая на строчку, где значился год 1912-й и счет 16:0.

Хайман пожимает плечами:

– Формально мы имеем право числить этот матч. Россия тогда была членом ФИФА. Был у нее такой матч с Германией на V Олимпийских играх. Справочник есть справочник, не больше и не меньше…

– Но это же чистейшая пропаганда! Ваши читатели не могут не сообразить, как переменились времена: 0:16 и 3:2. Не правда ли?

Хайман грозит мне пальцем:

– Не будем удаляться в глубь веков, вернемся к пятьдесят пятому году. Вы можете этого не знать, но после той встречи в Европе признали, что советский футбол первоклассный…

Мне ничего не оставалось, как принять это заявление к сведению.

3. Швеция – Бразилия (сборные). 29 июня 1958 г

Перечитал как-то, что мы с Владимиром Пашининым передавали из Стокгольма об этом матче в «Советский спорт», и поразился скучной обыденности слов. Взять хотя бы вывод: «Что же выделило сборную Бразилии? Схема расстановки игроков общеизвестна: 4+2 + 4. Бразильцы не имели преимущества из-за какой-то исключительной быстроты и выносливости, игроки многих других команд не уступали им в этом. Но бразильцы были выше всех в искусстве обращения с мячом и в понимании игры. Именно поэтому им было по плечу решать сложные задачи».

Не говорю уж о том, что тактическая система, предложенная миру бразильцами на том чемпионате в блеске выставочного рекламного экспоната, небрежно названа «общеизвестной». Так нам могло показаться из-за ее простоты, из-за того, что перестановка игроков в сравнении с привычным «дубль-ве» на первый взгляд пустяшная. Откуда нам было знать, что еще несколько лет пройдет прежде, чем все поймут ее ко многому обязывающую тонкость! Но почему же все остальное так буднично изложено? Почему не сделана попытка найти слова, которые хоть бы отчасти соответствовали нашему истинному впечатлению, напоминавшему «телячий восторг»?..

Мне теперь думается, что мы, спецкоры, тогда не отдавали себе отчета в том, что свиделись с командой удивительной, нам могло показаться, что подобную игру доведется посмотреть еще не раз. В конце концов, это был первый наш чемпионат мира. Сейчас я знаю твердо, что ничего похожего не видел на зеленых прямоугольниках за минувшее с тех пор время, включая чемпионаты мира в Англии, Мексике, ФРГ, включая команды, носившие название «сборная Бразилии», которые я воочию наблюдал в 1965 году в Москве и Рио-де-Жанейро, в 1966 году в Ливерпуле, в 1970 году в Гвадалахаре и Мехико, в 1973 году снова в Москве и в 1974 году в Мюнхене. Перевидано много первоклассных команд, матчей, игроков, но прибывающие впечатления откладываются где-то сбоку, поодаль, а та бразильская сборная в памяти стоит особняком.

Возможно ли такое, если мы постоянно рассуждаем о поступательном движении футбола? Не ретроградство ли это, не шуточки ли возраста, заставляющие человека, рассудку вопреки, упрямо и надоедливо твердить о непреходящих прелестях «его времени»?

Уезжая из Мехико, в аэропорту я встретил футбольного импресарио Ланца. Пусть на свой коммерческий лад, но этот делец знает толк в командах и игроках, тем более в бразильских, с которыми имеет дело много лет. Я спросил:

– Ланц, я задам тебе глупый вопрос. Какая сборная лучше – 1958 или 1970 года?

– Ха! Почему ты считаешь, что это глупый вопрос? Это всем теперь интересно. Я из «мексиканской» в ту, «шведскую», взял бы одного Ривелино на левый край вместо Загало…

Тот же вопрос я задал бразильцу Вава, чемпиону 1958 года, и он, не раздумывая, ответил, что команда, в которой он играл, выше «мексиканской».

А что, если дает себя знать желание обязательно что-то идеализировать, что-то хранить как образец, потому что так легче ориентироваться?

Не знаю. Можно задать сколько угодно вопросов, которые бы подвергали сомнению или вышучивали мое утверждение. Как видите, я и сам предложил несколько. Никто не рассудит, да, пожалуй, и нет такой уж настоятельной потребности в общем знаменателе, в шеренге по росту…

Пусть футбол видоизменяется сколько угодно. Однако существуют незыблемые законы игры, отступление от которых невозможно ни в какие времена, ни при каких обстоятельствах. Мы нередко встречаем команды, по внешнему облику отвечающие всем требованиям сегодняшнего дня, а на поверку оказывается, что модный покрой ничего не гарантирует, если не соблюдены законы, положенные в основание футбола. Сборную Бразилии 1958 года сегодняшние противники могли бы, застав врасплох, поставить в затруднительное положение. Это не исключено. Но наверняка она приспособилась бы к новейшим манерам быстро и без особых усилий, потому что ей были известны самые дорогие истины, те, что наиболее трудно даются. В этой команде все одиннадцать были безукоризненны, и игра была доведена ими до такого совершенства, когда у зрителя пропадает желание, как принято, замечать и оценивать порознь уважаемые качества – старание, выучку, согласованность – и он просто-напросто оказывается во власти чарующего зрелища.

Финал разыгрывался на стокгольмском стадионе «Сольна». Стадион футбольный, поле рядом с трибунами, и такое ощущение, что игра идет не поодаль, а вокруг тебя и ты тоже где-то на поле.

Моросило. Мы в плащах. И беспокоило: «Как-то бразильцы справятся с мокрым газоном, привычным для шведов?» К финалу я стал уже завзятым болельщиком бразильцев и желал их победы, как торжества их игры.

Матч начался в три часа дня, под серым, низким небом. Погоду я помню по тем минутам, когда мы с Пашининым и Бесковым долго отыскивали вход на свою трибуну. А потом уже не помню, шел ли дождь. Потом был матч.

Его не раз живописали газетной прозой. Скажу и я о нем несколько слов, тем более что утекло уже немало воды, да и телетрансляций тогда у нас не устраивали.

Бразильцы, будучи идеальной командой, оставались вполне человечными, в них не было ничего от совершенной, бездушной машины. Они вышли на поле в смятенных чувствах: последняя встреча, и боязно сорваться. А шведы Дома, трибуны ревут, грохочут, скандируют, шлют их на подвиг. В каком-то оцепенении бразильцы позволяют высокому, элегантному Лидхольму легко обойти Зито и Беллини и вколотить мяч в угол ворот. Пропущенный гол не то чтобы встряхнул бразильцев – он вернул их к игре, втянул в нее. И они принялись играть. А они были той командой, которая выражала себя именно игрой, в ней обретала свое счастье. Ей радостна, желанна и привычна была игра, в которой невидимо растворены стойкость, характер, мужество – все то, что считается обязательным условием футбола. У бразильцев мы видели прежде всего игру, и если она шла, то это было признаком благополучия во всех отношениях.

Позже я узнал из статистики, что бразильская сборная по среднему весу игроков была самой легкой на чемпионате. Легкость эта покоряла. Ни малейшей натуги, полная натуральность каждого движения. И ловкость, тоже природная, у всех, включая защитников. Это не могло быть счастливым совпадением: легкость и ловкость были принципом отбора и принципом игры. Бразильцы оставили другим командам право именоваться солидными, крепкими, внушительными, рослыми, сильными, могучими, атлетическими, а себе оставили легкость и ловкость. Им этого хватало, они играли, заставляя забывать о существовании работы и борьбы. Мы знаем многих игроков, наделенных этими двумя качествами, но никогда я не видел команды, в которой бы все до одного были в равной мере ловки и легки. Им хотелось чисто играть в мяч. Хотелось и удавалось.

Пять голов забили бразильцы сильной, рослой, атлетичной, крепкой, внушительной команде шведов. Все эти голы до сих пор стоят перед глазами. Два первых были разыграны настолько одинаково, что это могло показаться издевательством. Гарринча обманывал растерявшегося, задерганного Аксбома, выходил к линии ворот, делал поперечную передачу, и Вава коршуном выскакивал на нее, опережая защитников, и вгонял мяч в ворота. Третий был чудо-гол. Пеле против ворот принял мяч от Н. Сантоса на грудь, пронес его немного вперед и, сбросив на ногу, неотразимо забил. Три шведских защитника, находившиеся рядом, разинув рот, наблюдали за Пеле, как простаки в цирке. И четвертый был оригинален. Загало подал угловой, мяч принял Диди и, вопреки обыкновению, отослал его снова налево Загало. Тот ударил метко под острым углом. Пятый забил Пеле, высоко выпрыгнув на навес Загало на дальнюю штангу.

Минут за двадцать до конца бразильцы вели 4:1. И тут они, желая скоротать время, принялись катать мяч. Публика, к тому времени покоренная их игрой, начала хлопать, любуясь их изяществом. Бразильцы чуточку переборщили, зазевались. Грен перехватил мяч, послал его Хамрину, тот – на выход центральному нападающему Симонссону, и удар мимо выбежавшего Жильмара – в сетку. Озорная беспечность была наказана, да еще публично. Но как же бразильцы взвились! Снова перед нами та же страстная, увлеченная команда, и шведы в глухой обороне. Пятый гол, завершивший матч и чемпионат, был голом самолюбия, голом расплаты, голом извинения за минутную слабость. Это преображение было чудесным мгновением.

Тогда я понимал, что вижу чемпиона мира без страха и упрека. Теперь я знаю, повидав другие превосходные команды, что та – единственная, несравнимая.

4. «Динамо» (Киев) – «Торпедо» (Москва). 16 октября 1960 г

Матч небывалый потому, что должен выявить чемпиона, которого прежде у нас не было. В 21-м предыдущем чемпионате побеждали три московских клуба: «Динамо», ЦСКА и «Спартак». К этому привыкли, считалось, что только так и должно быть. И вдруг не кто-то из тройки, а «Торпедо» либо киевское «Динамо» станет первым. Впрочем, «вдруг» – не совсем точно. На протяжении всего чемпионата, разыгрывавшегося в тот год в два этапа, эти клубы выделялись и вызывали симпатии. «Торпедо» особенно. Эту команду в том сезоне нельзя было назвать иначе как талантливой. Она была молода, играла в охотку, весело и изящно. Прошло много лет, а ее до сих пор вспоминают добрым словом на трибунах; у многих юношей, позже ставших мастерами, она вызывала желание играть так же складно. Да и сами себе торпедовцы нравились, они ходили гордые, томные, чуть задрав нос, что уже год спустя их подвело. Но тогда, еще не став чемпионами, они воображали о себе в меру.

Матч в Киеве был решающим. Динамовцы в случае победы сохраняли шансы на первое место, а торпедовцы, выиграв, становились недосягаемыми. Я был командирован «Советским спортом» на этот матч.

Игра только началась, а Иванов вывел в прорыв Сергеева по левому флангу, оттуда прострел вдоль ворот, и Метревели с ходу послал мяч в ближний угол. Вскоре киевляне сквитали счет. Комбинация Воинов – Зайцев – Лобановский – Серебряников закончилась ударом с близкого расстояния. Обмен голами выглядел как обмен «уверениями в совершеннейшем почтении». Потом было много игры, и все могло несколько раз перевернуться. Все же торпедовцы играли стройнее. Команду объединяла четверка игроков в середине поля, два инсайда и два полузащитника – Иванов, Батанов, Воронин и Маношин; они регулировали темп, держали, сколько было нужно, мяч, пасовали форвардам – словом, вели игру. У киевлян выделялись форварды: Лобановский, Базилевич, Серебряников, но в средней линии хорош был лишь Воинов, а Сабо был тогда молод, играл зло, но разбросанно.

В начале второго тайма высокий, прямой, как мачта парусника, Маношин легонько обошел двух киевлян, дал пас Иванову, а тот немедленно отослал мяч кинувшемуся вперед Сергееву. Удар на дальнюю штангу, ее «замкнул» зоркий Гусаров и бережно послал мяч в сетку.

После этого динамовцы много атаковали, но суетливо, второпях. Торпедовцы держали оборону под руководством Шустикова, то и дело бросая на вылазки Сергеева и Метревели. Спокойно и расчетливо держала мяч четверка в середине поля.

И вот протяжный свисток. Захлопнув блокнот, я поспешил во внутренний дворик стадиона. На ходу, краем глаза, заметил, что динамовцы на поле жмут руки торпедовцам, обнимают их, поздравляя с чемпионским званием.

Во дворике встретил Юрия Воинова, капитана динамовцев (он был заменен из-за ушиба), и тот выразил готовность передать через газету приветствие торпедовцам. Потом я побывал в раздевалке москвичей, принес свои поздравления победителям, взял коротенькое интервью у тренера Виктора Маслова.

Когда же я снова вышел во дворик, то почувствовал: что-то переменилось. Я увидел суетливую беготню и косые взгляды хорошо мне известных лиц из свиты динамовской команды, корчащих из себя осведомленных и влиятельных, своим мнимым участием творящих нервотрепку, когда пустое, а когда и недоброе дело (такие свиты есть у всех команд). Кто-то из них с нарочито искаженным лицом плохого драматического актера шепнул мне, что тренер динамовцев Вячеслав Соловьев записал в протокол протест, мотивируя его тем, что судья не засчитал гол, забитый Базилевичем. Я пожал плечами, посчитав это недоразумением, потому что протесты такого рода, как известно, не принимают.

И отправился в гостиницу писать отчет. Заголовок был такой: «Первые полчаса чемпиона». Торпедовцы забили решающий гол за полчаса до конца и фактически с этой минуты стали чемпионами. В конце отчета было написано: «Итак, в воскресенье киевские любители футбола присутствовали при рождении чемпиона страны. Чемпион 1960 года вдвойне новый – четвертый по счету. Мы давно ждали его появления, нам полагается иметь больше, чем три команды высокого класса… Так пусть же смелый рывок торпедовцев вдохновит и другие команды!»

Все это в редакции, узнав о протесте, вычеркнули, и отчет вышел под заголовком «Лидер укрепляет позиции». Утверждение, если допустить законность протеста, по меньшей мере странное. Но я понимаю своих коллег: им нелегко было выпутываться. К счастью, был оставлен мой отзыв о протесте: «Мне кажется, что протест был записан в протокол сгоряча и выражает горечь чувств, а не требования разума».

Не подумайте, что я заостряю внимание на злоключениях журналиста, хотя и досадно оказаться автором оскальпированного отчета с нелепым заголовком.

Тренеры динамовцев, как и следовало ожидать, поостыв, не стали настаивать на протесте. Мне сообщили, что они на следующий день, просмотрев проявленную кинопленку, убедились, что Базилевич, забивая гол, в самом деле был «вне игры». Рассказывали мне – правда, уже немало лет спустя – и о том, что Соловьева на этот шаг подтолкнули пожелавшие остаться неизвестными «шефы».

Как бы то ни было, безответственный росчерк пера на несколько дней отложил признание чемпиона. Еще раз повторяю, что футболисты киевского «Динамо» тут ни при чем, они обнаружили и выдержку, и товарищество, и знание спортивных законов.

Мне могут возразить: подумаешь, кто-то погорячился, написал что-то в сердцах – досадно же проигрывать, да и, в конце концов, справедливость восторжествовала, торпедовцы как были, так и остались чемпионами…

Все это так. Простить всегда приятно. Я и не сомневаюсь, что Вячеслав Дмитриевич Соловьев потом пожалел о своем поступке. Пишу я об этом не ради того полузабытого казуса.

Смута, сомнения, подозрения, неверие – все это так и роится вокруг футбола, как жалящая, слепящая мошкара. Люди футбола отмахиваются от этих наваждений, они им изрядно портят жизнь. И сами же люди футбола своими необдуманными словами и поступками сеют эту смуту. Мне всегда казалось, что тренерам, людям одной профессии, ходящим под одним небом, терпящим одни и те же невзгоды и обиды, недостает взаимопонимания, солидарности, простого человеческого общения, наконец.

Собраться бы им в один прекрасный день вместе в полном составе, сорок восемь человек (от каждой из команд высшей лиги по трое), и поговорить по душам, а там, глядишь, и принять какую-нибудь резолюцию-обязательство, где бы они дали слово считаться друг с другом, понапрасну не обижать, блюсти спортивные законы и те представления о добром и правильном в футболе, которые каждый из них хранит в душе.

Маниловщина, не правда ли? Скорее всего, так. Как же обидно! Футбол сам по себе нескончаемая борьба, тяжкая и нервная, и борьба эта еще усугубляется разобщенностью и неуважением. Наверное, невозможно все это вытравить (борьба же!), но смягчить можно. Глупые, невежественные перехлесты страстей пусть бы оставались на совести людей, сопричастных к футболу, а тренерам-профессионалам полагалось бы считаться друг с другом и слушаться голоса спортивной совести.

Знаю, как охоч иной болельщик отыскивать между строк то, чего там нет. Неровен час, кто-то из поклонников киевского «Динамо» расценит мои воспоминания как попытку бросить тень на команду. Надеюсь, выручит выдержка из моей статьи в журнале «Смена», опубликованной в марте 1961, где я писал о тех же событиях: «Признаться, мне жаль, что о поездке в Киев приходится писать в связи с этой несимпатичной историей. Футболисты киевского „Динамо“ заслуживают лучшего сюжета. Это одна из самых интересных команд, которая в нынешнем году должна засверкать еще ярче». Мне приятно привести эти слова, ибо осенью того года киевское «Динамо» стало чемпионом.

Выло время, когда центральными матчами сезона считались то «Динамо» – «Спартак», то ЦСКА – «Динамо». Потом выплыл матч «Торпедо» – «Динамо» (Киев) и затмил остальные как по содержанию, по проблематике игры, так и по турнирному значению. Случилось это в 1960 году. Прошло еще несколько лет, и матч этот потускнел, команды разминулись. «Торпедо» после ухода со сцены Иванова, Воронина и Стрельцова сделалось рядовой командой, а киевское «Динамо» осталось у власти. Это как с театральным репертуаром: одни спектакли держатся, а другие то исчезнут, то вновь появятся…

«Торпедо» 1960 года сохранилось в памяти командой, игравшей с подчеркнутой щеголеватостью, командой, где все игроки были на месте, все были кстати. Они остались в памяти счастливо нашедшими друг друга, сознающими это счастье, не такое уж частое в футболе, и умеющими им воспользоваться на радость себе и зрителям. Не долго суждено было просуществовать команде. На будущий год она, оставшись на втором месте, впала в немилость, лишилась тренера, а вскоре и многих игроков, разошедшихся по разным клубам. И все же ее помнишь: такова власть хорошей игры.

5. «Динамо» (Тбилиси) – «Торпедо» (Москва]. 18 ноября 1964 г

Вспоминать матчи нам нередко помогают внешние приметы. Внезапный ливень или ранний снегопад, какие-либо жизненные обстоятельства, волновавшие нас и совпавшие с вечером футбола, необычно державшие себя соседи по скамье, диковинное происшествие на поле и что угодно еще. Матч, о котором я собираюсь рассказать, имеет для меня сразу две такие приметы.

Окно гостиницы выходило на площадь, и два дня, когда бы я ни подошел к нему, «пейзаж» был один и тот же. С высоты третьего этажа все подходы к гостинице выглядели колышущейся, живой мозаикой, напоминавшей движение карт, если бы игра шла одними пиками и трефами. Мозаику составляли громадные плоские кепки, которые принято носить в Грузии, и черно-белые тюбетейки ташкентцев. Во многих городах есть места, обычно бульвары, где собираются потолковать болельщики. Но то сборище выглядело не просто живописным, оно было беспокойным и даже вызывало сочувствие. О чем бы и сколько бы ни говорили эти люди, они не были в силах выведать, чем окончится занимавший их воображение матч. С утра до ночи они тщетно искали успокоения, перебирая, перемалывая, тасуя тысячу и одну версию.

Кто может сказать, чем кончится матч? Разве что угадать. Угадывают лотерейщики, а не души, страдающие от бескорыстной боли. Перепутье, белый камень, три дороги: победа, ничья, поражение. Лучше всего не гадать, а ждать и верить, что мяч и игра рассудят как надо, по совести. Тогда-то и настанет время предъявлять друг другу неотразимые, такие очевидные аргументы в пользу свершившегося.

А тут предстоял небывалый случай: дополнительный, сверх расписания, матч, и выигравшие сделаются чемпионами. На пути к этому матчу на днях стряслось приключение, словно нарочно, лишний раз напомнившее о темноте футбольной судьбы. Торпедовцы играли с киевским «Динамо», и в ворота киевлян был назначен одиннадцатиметровый. Бил лучший форвард Валентин Иванов. Попади он – «Торпедо» выиграло бы и никаких дополнительных матчей. Иванов ударил, хоть и в угол, но не сильно, и вратарь Банников, тогда и не помышлявший, что он спустя некоторое время станет торпедовцем, удар этот отбил. Ничья, минус очко. Пройдет много лет, а болельщики «Торпедо» будут со вздохом вспоминать: «Если бы тогда, в шестьдесят четвертом, Валя забил пенальти, наши стали бы чемпионами. Ну просто в кармане лежали золотые медали…»

Вот и толкуй после этого…

Вторая примета – громадная полная луна, взошедшая над стадионом в тот вечер, хочешь, не хочешь, а похожая на медаль. Игра шла, луна поднималась, и чем меньше оставалось времени, поднималась в цене и медаль.

Арифметика чемпионата держит нас в напряжении весь сезон. Но матчи, где обе стороны в равной мере заинтересованы в победе, зная, что после ничего уже не исправишь, такие матчи на длинной дороге чемпионата встречаются нечасто. Вероятно, поэтому мы неравнодушны к Кубку, ибо его финалы, кто бы в них ни сходился, доносят до нас терпкий аромат схватки над обрывом, когда в тонке сжигаются все запасы горючего. Кубковый финал может быть и красивым и корявым, может быть и содержательным и пустоватым, но он отмеривает нам футбольную борьбу без недовеса и утайки.

В Ташкенте тогда в одном матче разыгрывался не Кубок (это, в конце концов, привычно), а титул чемпиона страны. Не все еще были уверены, хорошо ли, верно ли это. У меня после той встречи сомнения улетучились. Футбол был показан первоклассный, тот самый футбол, который мы ждем и ищем, посещая десятки рядовых, невыразительных матчей. При такой игре победителя признаешь с легкой душой.

Напомню кульминации. На 55-й минуте торпедовец Щербаков после того, как защитник Рехвиашвили неосмотрительно отбил мяч головой, выскочил вперед и, зная, что ему никто помешать не может, с показательной точностью отправил мяч в дальний угол. Второй тайм и – 1:0. Во встречах равных команд обычно это непоправимо. Отбиваться все умеют, эта часть футбольной работы самая привычная и незатейливая. Восемь минут спустя капитан торпедовцев душа их нападения Валентин Иванов просит замену и уходит с поля. Я больше чем уверен, что если бы он пробыл на поле еще восемь минут, он не подумал бы о замене. На 71-й минуте после трех подряд угловых ударов с четвертого Датунашвили так закрутил мяч, что он упал в ближний угол ворот, словно занесенный ветром. 1:1.

И оказалось, что тбилисцам как раз и не хватало вот этой самой малости – блестки удачи. А когда она опустилась им на ладонь, они поверили в свою звезду. Да и было что-то закономерное в облике ответного гола – мяч угодил в ворота благодаря подкрутке, чеканному техническому приему, в чем тбилисцы издавна мастера.

Основное время – ничья. Равенство, выразившее равную заинтересованность в победе двух команд хорошего класса. Шесть лет спустя в аналогичном матче на том же ташкентском поле ЦСКА и московское «Динамо» тоже сыграли в первый день вничью.

Едва начался добавочный маленький получасовой матч, как наступила развязка. Месхи ушел в центр, запутал защитников финтами и вдруг отдал мяч вправо бегущему Датунашвили. Резкий удар с ходу под острым углом! 2:1.

Героические усилия предпринимает Валерий Воронин, он во всех трех линиях защищается, выводит партнеров, сам бьет по воротам. Как же недостает «Торпедо» Иванова! В 1964 году команда уже не та, что в 1960-м. Тогда ноша распределялась между всеми поровну, теперь игра зависит от главных лиц: Шустикова, Воронина, Иванова. Они и вели команду и сами делали все то, что было не под силу их менее классным партнерам. Так она и жила на их иждивении.

Месхи обманывает замешкавшегося Андреюка, выходит один на один с вратарем Шаповаленко и хладнокровно забивает третий гол. В конце Метревели бьет пенальти. 4:1.

Той ночью появился на свет шестой наш чемпион. Тбилисцы обязаны были им стать, их не хватало в этой компании.

Давным-давно я приносил со стадиона домой программки матчей и складывал в ящик письменного стола. На досуге перебирал их. Особенно приятно было это занятие среди долгой зимы. Когда мои отношения с футболом сделались профессиональными, я забросил коллекцию, узнав, что есть люди, собирающие программки всерьез, все, без исключения, выпускаемые на разных стадионах. Часть своего собрания я подарил одному такому коллекционеру, Михаилу Жигалину. Но некоторые оставил – просто духу не хватило расстаться с ними! И вот среди этих немногих лежит и такая.

На первой страничке: «Футбол. Розыгрыш „Кубка СССР“. Четверть финала. 16 августа 1936 года. Матч „Спартак“ (Москва) – „Динамо“ (Тифлис). Начало в 18 часов. Стадион „Динамо“. Москва, Петровский парк. Трамваи: 1, 6, 13, 23, 25, 45. Автобусы: 13, 19, 21. Троллейбус 1-й линии. Издательство газеты „Красный спорт“. Цена 20 коп».

В середине: «…команда тифлисцев, блестяще закончившая розыгрыш весеннего первенства СССР по группе „Б“ и перешедшая в группу „А“, и команда московского „Спартака“, спортивные достоинства которой известны многим, встретятся в решительной игре…»

Тут же состав динамовцев в прямоугольничке, изображающем разметку поля, где игроки, помеченные черными точками, расставлены по системе 1-2-3-5. Вот они: Дорохов – Шавгулидзе, Николайшвили – Аникин, В. Бердзенишвили, Гагуа – Сомов, М. Бердзенишвили, Пайчадзе, Асламазов, Панин.

По нынешним меркам выходец из младшей лиги против третьего призера. Этому матчу суждено было стать матчем признания динамовцев, во всяком случае московскими зрителями. Он закончился 3: 3, имел продолжение на следующий день, и тогда динамовцы одержали щедрую, дерзкую победу – 6:3. В том же сезоне, попозже, они заняли третье место в осеннем чемпионате, обыграв чемпиона – «Спартак» и вышли в финал Кубка (правда, выиграть в финале им удалось лишь сорок лет спустя). Вот так сразу они и заделались одной из ведущих команд. Сразу и навсегда. Вечно они были хороши, ни на кого не похожи и так же «вечно» не могли дотянуться ни до звания чемпионов, ни до Кубка. С годами их «недотягивание» стало не то досадным, не то забавным недоразумением, над ним снисходительно подшучивали, к нему привыкли. «Прекрасная команда, любо-дорого посмотреть, но… не конкурент».

И наконец этот ташкентский матч! Я был рад за тбилисцев, рад, что восторжествовал футбол, быть может и непрактичный, но покоряющий своей чистосердечностью.

В тбилисском музее, в зале, отведенном для показа достижений Советской Грузии, я прямо-таки вздрогнул, увидев во всю длинную стену гигантскую фотографию-фреску команды чемпионов. Впрочем, что удивительного – их любят! Любят терпеливо и требовательно. Мне нравится сидеть на тбилисском стадионе. Люди там чутко откликаются на каждый искусный прием, ждут его, наслаждаются им. И болеют не зло, не слепо. Чуть только у своей команды игра не пойдет, она начинает лениться или фальшивить, как на трибунах уже гул неудовольствия, резкие хлопки ладонь о ладонь в знак досады. Свою команду здесь хотят видеть сначала красиво играющей, а потом уже набирающей очки. Турнирное скопидомство, «плохонькая ничейна – тоже в дом» – все это в меньшей мере коснулось тбилисского «Динамо», чем других команд. От поколения к поколению тбилисцев переходит вера, что футбол – игра. Им нет цены, если они получают простор и свободу, они скучны и неловки, если их «схватят» и неотвязно конвоируют по всему полю. Есть какое-то донкихотство в образе этой команды. Но футбольный романтизм, уж во всяком случае футболу, зла принести не может.

6. Бразилия – СССР (сборные). 21 ноября 1965 г

Если вам встречался автобус с футбольной командой, едущей на матч, вы не могли не обратить внимание на отрешенное выражение лиц в окнах за стеклом. Мне не раз приходилось ездить в таких автобусах. Он как дом со своим укладом. Там каждый имеет свое кресло, и постороннему следует подождать, пока рассядутся футболисты, и занять оставшееся. Там дежурный пересчитывает, все ли на месте, докладывает тренеру, а тот дает знак шоферу трогаться. И всю дорогу до стадиона, как бы ни были живописны виды за окнами, какие бы происшествия ни разыгрывались на улицах, в автобусе тишина; если кто-то и переговаривается, так вполголоса. Однажды я стал свидетелем, как Никита Павлович Симонян сурово, словно за пропущенный гол, распекал юного спартаковца, из дублеров, за то, что тот, рассмеиваемый соседом, фыркал, фыркал в рукав и, не сдержавшись, расхохотался на весь салон. «Ты куда собрался, на гулянку? Твоим товарищам играть, а ты гогочешь?» «Больше не буду, Никита Павлович», – твердил юнец в полном убеждении, что совершил тягчайший проступок.

…Катит автобус с футболистами сборной СССР по улицам Рио-де-Жанейро. Матч начнется в четыре, выехали, как обычно, с расчетом, чтобы прибыть на «Маракану» за час до начала. Небо в низких облаках, жарко, парит, видно, где-то бродит гроза. И в автобусе как перед грозой.

Нас ведут мотоциклисты; они разгоняют машины, останавливают громадные пассажирские автобусы, заставляют шарахаться в стороны зевак. Футболистов узнают, кто приветственно машет, кто озорно тянет руку с растопыренными пальцами, что должно означать, что нам забьют пять голов.

– Многовато обещают, – вяло улыбается тренер Николай Петрович Морозов.

Никто не откликается.

Улица из небоскребов с гигантскими пальмами, которые только и могут не затеряться, не быть смешными в таком соседстве. Поворот – и уже сбоку океан, песчаный пустынный пляж, кипящая волна, небо без края. Снова поворот – и опять пестрая людная улица, рекламы, а океан будто приснился. Глазеть бы и глазеть на удивительный город Рио, касаясь виском теплого стекла, а мы рассеянны, поглядываем искоса, нехотя.

Негры-мотоциклисты, сопровождающие нас, – как бродячий цирк. Друг перед другом, перед нами и перед прохожими выделывают фигуры высшего мотопилотажа: едут бросив руль и наклонившись до земли, вздымают руки вверх, и так складно, гибко, музыкально, что не возникает вопроса: а зачем это все? Просто это радует глаз, просто они объявляют городу, что футбольный спектакль, которым сегодня живет весь Рио, уже начался, и они его герольды, они его открывают. Мы смотрим на них и тихонько обсуждаем: не правда ли тот, коренастый, большеголовый, точь-в-точь Джалма Сантос, а этот худенький, молодой – близнец Жаирзиньо?.. Нет, в автобусе ничто не способно отвлечь от матча, который начнется через час.

А матч страшно подумать какой! Матч с предысторией, из которой не извлечешь ничего, что бы подбодрило. Впервые наша сборная вышла играть с бразильцами в 1958 году на поле Гетеборга. Тогда наши игроки бразильцев еще не видели, а им внушалось, что те хоть и ловки, но, строго говоря, жонглеры, трюкачи, народ легкомысленный. То был славный матч! Из тех, кто сейчас в автобусе, играл тогда один Лев Яшин. Да еще я его смотрел из ложи прессы. Наши держались пристойно, не тушевались, не сжимались в страхе и напряжении. Два мяча забил в наши ворота Вава. 0:2. Лишь когда все кончилось, до наших игроков дошло, что противостояли они противнику, искуснее которого, наверное, и быть не может. Поражение не оставило у них и тени горечи, потому что этим чертовым бразильцам пришлось крепко поработать, чтобы выиграть.

Вторая встреча состоялась совсем недавно, 4 июля, в Лужниках. Ее помнили все. В. Пономарев, Данилов, Воронин, Месхи, Банишевский, Метревели были тогда на поле, остальные наблюдали за ней с трибун. Этим шестерым сегодня предстояло вновь выйти против сборной Бразилии. Кроме них выбор Морозова пал еще на Яшина, Афонина, Хурцилаву, Шестернева, Сабо, Копаева и Малофеева.

В Лужниках счет 0:3 был не ровня тому, гетеборгскому, не только из-за прибавления единички. Не знали тогда наши ни как углядеть за Пеле, ни как вообще вести себя с бразильцами, слава которых летела на крыльях богини Ники.

Сегодня утром на собрании Морозов начал свою речь со слов: «В прошлый раз вы проиграли из-за прессы – она вас запугала, сбила с панталыку, перехвалила бразильцев…» Заметив меня, он сконфуженно улыбнулся, помолчал и сказал, понизив голос: «Лично к вам это, естественно, не относится. Надеюсь, вы понимаете, что я сказал в общем смысле…»

Я понимал, что он хотел сказать. Тренеры нередко ищут сильнодействующие средства, желая произвести на игроков впечатление, либо уколоть их самолюбие, либо, наоборот, успокоить. Истина в этих случаях может повременить и потесниться.

После собрания Валерий Воронин обнял меня за плечи и со своей обаятельной белозубой улыбкой шепнул: «Из-за вас, оказывается, продули, а я и не знал. Не обиделись? Это ж так сказано, для аппетита…» «Ладно, сочтемся, сыграйте только по-человечески», – ответил я ему.

В Лужниках трое гонялись за Пеле, а он, будто только этого и ждал, оказывался открытым и свободным, сколько ему хотелось. Правда, и в том, вдребезги проигранном, матче были двадцать минут в начале второго тайма, когда наши ожили, встряхнулись, атаковали бодро и резво. Но Пеле своим третьим голом, когда он прошел полполя и послал мяч в сетку, успев обмануть Кавазашвили, погасил и натиск и иллюзии. Гол был редкостной красоты, королевский гол, и по реакции восхищенных трибун было ясно, что против такого зрелища публика ничего против не имеет. Лужники ждали бразильцев, ждали Пеле и получили их.

Но как все же признать, что есть на свете команда, к которой не подступиться? Строптивая спортивная душа смириться с этим не в состоянии. Автобус катит по улицам Рио на «Маракану», самый большой стадион мира. Тихо в автобусе.

…А на стадионе неистовство, горный обвал, валы океанского шторма, отряды пиратов, с воем лезущих на приступ корабля. Разрывы петард, пороховой дым, беснующиеся флаги, бумажные стрелы, ленты серпантина и набирающий силу рев двухсоттысячной толпы, пробующей голос в предвидении победы своих желто-зеленых «кобр». Нет, торсида ничего не имеет против приезжих, она принимает нашу команду благожелательно, рукоплещет, но чувствуется, что ничего, кроме поражения, от нее не ждет.

Для тренеров и запасных игроков – бетонный окопчик на уровне поля. Сидя в нем на скамейке и слушая громыхание высоченного, с прямыми ярусами стадиона, я думал о том, как бы нашим пережить первые минуты, попривыкнуть к громам и молниям.

Бразильцы вышли в том же составе, что и в Москве. У наших половина других игроков, и сразу почувствовалось, что эта сборная лучше скоординирована. Против Пеле не трое, а один Афонин, вторую «звезду», Герсона, прикрывает Сабо. Началось. И хотя сразу два угловых у наших ворот, игра как игра. И чем дальше, тем ровнее. Пожалуй, у бразильцев «шумовое» преимущество: малейшее касание по мячу Пеле рождает гул восторга. Бразильцы перемещаются и манипулируют мячом свободнее, но это не новость, это входит в условие задачи. А так называемые «моменты», по которым обычно ведут второй дополнительный счет (правда, не слишком надежный, но занимательный), чередуются поровну у тех и других ворот. Стадион тише, чем до начала, торсида озадачена равенством. Свисток на перерыв для нас как вздох облегчения: ничего не стряслось, играть можно. Начало второго тайма. Герсон уходит-таки от Сабо и, обманув Воронина, прикрывшего его «знаменитую левую», бьет с правой в верхний угол, да так, что мяча в полете не видно. Спустя три минуты Пеле отрывается от Афонина и наискось в правый нижний угол вгоняет мяч. 0:2. Вопль торсиды, наверное, слышит весь город. История повторяется? Удары великолепны. И все же они характеризуют лично Герсона и Пеле, а не перевес бразильцев.

Еще пять минут, и свершилось чудо. За всю жизнь больше одного раза такое не увидишь. Манга выбивал мяч от ворот. Разбежался и ударил как раз туда, где за линией штрафной безучастно стоял Банишевский. Тот, недолго думая, головой послал мяч обратно, и он угодил в пустые ворота. Даже телеоператоры прозевали этот момент. Когда вечером в отеле мы смотрели телезапись матча, то видели Мангу, бьющего по мячу, и сразу же мяч, неведомо почему вкатывающийся в ворота. Толю Банишевского тормошат, заставляют снова и снова рассказывать, и он, пожимая плечами и продолжая удивляться, повторяет: «Стою, вдруг что-то летит мне в голову, я и подставил лоб…» Ребята хохочут. «А вдруг это был бы не мяч?» – «Что еще на поле может лететь?»

Но это потом, после матча…

А игра все такая же равная. Выдохнувшегося в борьбе с Пеле Афонина на последние полчаса сменяет Хурцилава.

У бразильцев игра надломилась; видно, они, когда счет стал 2:0, перестали сомневаться в победе, как и зрители, как и мы в своем окопчике. А тут 2:1, и наседают красные футболки. Наши уловили надлом и жмут, рвутся вперед. Бразильцам такой поворот событий не по нутру, он для них противоестествен, меньше всего они любят обороняться. И видно, как они, словно бы обиженные, начинают все чаще ошибаться.

За пять минут до конца Месхи, обыграв Джалму Сан-тоса, навесил мяч на дальнюю штангу. Метревели ударил головой, Манга попытался поймать мяч, упустил его, он ударился о штангу, и тут Метревели добил его в сетку. 2:2.

После двух поражений в нейтральном Гетеборге и дома, в Москве, ничья на «Маракане»! Когда мы вернулись, отовсюду только и слышалось: «Повезло!» Отзывалось лужниковское июльское 0:3.

С голом Манги – Банишевского, спору нет, повезло. Но футбол ведь полон этим самым «повезло – не повезло». Он – игра, быстрая, хитрая, замысловатая, каждый миг подстерегают отскоки, рикошеты, скольжения, падения, удары в штанги, просчеты вратарей и бог знает что еще. Ни в какой учебник, пи в какое наставление не влезают шуточки плутоватого круглого мяча. И не отмахнешься от них, и единственное разумное утешение в таких случаях: «Играли бы лучше, больше атаковали, забивали, вот и миновало бы проклятое невезение…»

Каковы бы, однако, ни были привходящие обстоятельства, я сужу о том матче по общему впечатлению. Не выглядели бразильцы сильнее, наши держались с ними на равных.

И это – на ревущей «Маракане»!

Далеко идущих бодрых выводов делать я не собираюсь. Бразильцы есть бразильцы.

Но эту ничью помню. И когда наша сборная переиграет бразильцев, прежде всего я снова ее вспомню. Хорошо бы вспомнить…

7. Англия – ФРГ (сборные). 30 июля 1966 г

К «Уэмбли» подходишь как к крепости. Две круглые приземистые башни с развевающимися на ветру флагами, отвесные стены с окнами-бойницами. Внутри, прежде чем выйдешь к своим местам, преодолеваешь сложную сеть коридоров, железных лестниц. «Уэмбли» и есть крепость. Стадион этот, один из самых крупных и знаменитых в мире, еще и символ английского футбола, гордого тем, что с него все началось, гордого своим генеалогическим древом и взирающего на конкурентов, пусть и удачливых, снисходительно и высокомерно, как на учеников, продолжателей, а то и на выскочек.

Правда, это не означает, что англичане впали в расслабленное зазнайство. Они играют по-своему, твердо придерживаются издавна сложившихся принципов, всегда похожи сами на себя и не слишком падки на модные новации, полагая, что превыше и дороже всего старые истины, раз и навсегда установленные их пращурами, придумавшими игру. Вероятно, по этой причине англичанам присуще подчеркнутое чувство собственного достоинства, они не впадают в истерику, не грешат намеренной грубостью, но неуклонно верны резкости и жесткости, узаконенным еще при основании игры, признающимися ими как непременная черта спортивности. В одном из старинных наставлений английского автора я вычитал следующее: «По нашему мнению, мужчины должны играть только в такие игры, которые приучают к опасности и боли. К счастью, футбол именно такая игра». Руководствуясь этим правилом, англичане в совершенстве освоили приемы силового единоборства и, как никто, умеют решительно отобрать мяч, не щадя ни себя, ни противника, но так, что судья не придерется. Их игра всегда проста, может иной раз показаться элементарной, и требуется время, чтобы вникнуть в эту простоту и открыть в ней не только игровые выгоды, но и красоту.

Все это и сторожат башни «Уэмбли». Все это и выразилось в полной мере на поле этого стадиона в день финального матча VIII чемпионата мира.

Если произвести подсчет «звезд», то немцы имели несомненный перевес; у них – Шнеллингер, Беккенбауэр, Халлер, Оверат, Зеелер, у англичан – Мур и Р. Чарльтон. Но тем и славен английский футбол, что выучка пусть даже невыдающегося игрока настолько высока и профессиональна, что он не испытывает затруднений, вступая в соприкосновение с любой «звездой».

Дважды англичане пережили трудные минуты. Они пришли к финалу с репутацией непробиваемой команды, в пяти предыдущих матчах ими был пропущен один гол, да и тот с пенальти. А тут уже на 12-й минуте Халлер послал мяч в сетку мимо закрытого своими защитниками Бенкса. Ни тени растерянности не увидели зрители. Гол был как сигнал боевого сбора; после него английская команда и приступила к делу, засучив рукава. Спустя шесть минут долговязый Херст (англичане свято верят в высоких центрфорвардов) головой сравнял счет.

Во втором тайме Питерс забил еще один мяч. Дело шло к концу (помню, я уже захлопнул блокнот), 90-я минута. Левый крайний Эммерих подает штрафной на дальнюю штангу, и притаившийся в толпе игроков Вебер с двух шагов забивает гол. Вот уж поистине нежданный поворот для матча такого уровня! Я говорю так потому, что высококласные команды с подбором больших мастеров в обороне, как у англичан, обычно непринужденно сохраняют минимальное преимущество. В ту минуту «Золотая богиня», уже было выглянувшая из-за кулис на поле, отшатнулась и скрылась в тени. Предстоял еще один, 30-минутный, матч.

Команды не ушли в раздевалку – день был теплый, все разместились на траве перед центральной трибуной. Видно было, что немцы взбудоражены своей нечаянной удачей, они переговаривались, жестикулировали, им не сиделось, не отдыхалось. Англичане лежали на траве, как косари в короткую передышку, расслабленно и спокойно, зная, что им еще махать и махать, а пока можно понежиться. Над немцами хлопотал долговязый, с круглым животиком тренер Шён, что-то им нашептывал, к чему-то призывал, а угрюмый бровастый тренер англичан Рамсей стоял в стороне, невозмутимый, словно такое происшествие случается ежедневно.

Когда судья позвал команды в центр поля, англичане поднялись с решительностью людей, знающих, что дело ждет и они обязаны его закончить, а немцы выглядели растревоженными, неотдохнувшими, гадающими, что же впереди.

Потом многие, и я в том числе, писали, что у англичан сохранилось больше физических сил, а немцы устали. Так это и выглядело в последние полчаса. Но теперь я склонен думать, что не степень тренированности, не запас выносливости дали себя знать – ведь сборная ФРГ состояла из атлетов, мощных как на подбор. Англичане были спокойнее, они владели своими нервами, оказались готовыми к любым передрягам, их ничто не выводило из равновесия. И не потому, что они от природы флегматики либо наделены сверхъестественной выдержкой. Сказалась их привычка к футболу, впитанная с молоком матери. (В этом выражении нет преувеличения: все дни, что я провел в Лондоне, я наблюдал, как в Гайд-парке матери, именно матери, давали уроки футбола сыновьям, ковыляющим на широко расставленных ножонках возле своих колясок.)

Голу, забитому Херстом на 100-й минуте, суждено было стать вдвойне знаменитым. Мяч ударился о перекладину, от нее в землю и вылетел в поле. Это был биллиардный росчерк. Немцы взяли в кольцо судью Динста. Он выдрался из окружения бело-черных и, ища спасения, кинулся к Тофику Бахрамову, боковому. Люди замерли в ожидании их диалога. Сто тысяч на трибунах и миллионы у телевизоров. И вот видно, как качнулась в утвердительном кивке крупная голова Бахрамова, как шевельнулась его косматая черпая шевелюра, которую он тут же быстрым движением руки привел в порядок. Консилиум удался, диагноз установлен: 3:2.

Сколько же потом шло толков вокруг этого гола! Демонстрировались кинопленки, фотографии, присягали и клялись очевидцы. Но нет в футболе иного суда кроме судейской тройки, и нет иных аргументов кроме их убеждения в своей правоте. Законна ли такая власть? Спросим проще: ошибаются ли судьи, в том числе и в решающие моменты, определяющие счет и результат? Ошибаются. Но все же гораздо реже, чем мерещится односторонне воспринимающим игру болельщику, футболисту, тренеру. Мир погряз бы в распрях, если бы судейская власть ставилась под сомнение и решения арбитров подвергались обжалованию и пересмотру. В непреклонном жесте арбитра, единолично отвечающего за правопорядок на поле, – спасение футбола. Мы имеем право утверждать, что форма правления в футболе – судейская диктатура. Потому-то так ценится легко читающий игру, поворотливый, остроглазый, решительный, без намека на гамлетовскую раздвоенность и честный перед футболом судья. Такие люди имеют не меньше права на славу, чем «звезды». Спустя четыре года после этого матча, на чемпионате мира в Мексике, я был свидетелем, как туристы, главным образом англичане и немцы из ФРГ, узнав, что перед ними Бахрамов, тянулись к нему с блокнотами за автографом. Тофик важничал и, ставя подписи, сквозь зубы ворчал: «Ох они мне и надоели…»

К слову, в Мексике тоже не раз приходилось задумываться о «людях в черном». Нас всех больно хлестнули досадные обстоятельства, при которых был забит гол в матче СССР – Уругвай. Я из ложи прессы не заметил, зашел ли мяч за линию. Но у меня нет оснований не верить нашим футболистам, которые это видели. Точно так же я допускаю, что и судья, находившийся в отдалении, честно прозевал этот миг. Если бы ошибка не привела к голу, о ней тут же забыли бы – ведь это был не офсайд, не назначение пенальти, не удаление с поля. В финальном матче был эпизод, когда вратарь итальянцев Альбертози занес мяч за лицевую линию, Пеле стал требовать углового, но судья не дал: он не заметил. Я об этом сужу уверенно, потому что с моего места все было видно как на ладони. Но кто помнит о таком пустяке!

Матч Мексика – Бельгия, решавший, какая из команд выйдет в четвертьфинал. Единственный гол забили мексиканцы с пенальти. Ложа прессы наблюдала инцидент, приведший к наказанию, со спины. По центру к воротам рванулись бельгийский защитник и мексиканский форвард. Мяч перед ними. Бельгиец чуть впереди. И вдруг мексиканец падает плашмя, наткнувшись на ногу бельгийца, а мяч улетает за боковую линию. Судья, бежавший следом за игроками, резко останавливается и выбрасывает руку в направлении белой точки на штрафной. Бельгийцы ожесточенно спорят. В нашей ложе, где обычно не смолкают разговоры, стало тихо. Вроде бы правильно: подножка…

В перерыве мы кидаемся к телевизорам, чтобы посмотреть замедленное повторение эпизода. Сначала он был показан опять со спины. Молчим, это мы уже видели. И тут же запись с другой камеры, из-за бельгийских ворот, – с лица. Прекрасно видно, как бельгиец вытягивает ногу, выбивая мяч, и после этого на нее наскакивает мексиканец и валится как подкошенный. Пресс-клуб взорвался, на разных языках прозвучало: «Нет пенальти!»

Николай Латышев, контролер этого матча, выставил судье «двойку». Любопытно, что позже, в новых повторениях по телевизору, кадры, снятые из-за ворот, больше не фигурировали. Так что же, судья – злодей? Нет, и тут была ошибка. Он, как и мы в ложе прессы, видел эпизод со спины, с порядочного расстояния и принял решение интуитивно.

Футболу пора обзаводиться более твердыми гарантиями. И игроки нынче перемещаются быстрее, и грубые приемы выполняются более скрытно, если угодно, техничнее, чем прежде. Могли бы появиться на поле сразу два судьи, можно завести дополнительных помощников на линии ворот… Предпринять есть что во избежание конфузов.

А когда-нибудь, я полагаю, судейской диктатуре и вовсе придет конец. Пофантазируем. Судья сидит за пределами поля, перед ним бежит лента наподобие кардиограммы, бесстрастно регистрирующая неправильные толчки, ауты, корнеры, пенальти, «вне игры», голы, а он кнопкой включает сигнал на остановку и по микрофону отдает команды игрокам. Уверен, что-то в этом роде возможно. За «матчеграммой» смогут наблюдать представители обеих команд, и все будет спокойно. Исчезнет яблоко раздора, каким сейчас является судья, бегающий среди игроков, возбужденный, взмыленный, усталый и, несмотря на всю свою эрудицию, все же совершающий промахи. Однажды я наблюдал, как на следующий день после матча известный арбитр раз за разом просматривал телезапись эпизода, где было ясно видно, что не засчитанный им гол забит правильно. Он долго ерзал в кресле, не зная, что сказать сидевшим рядом представителям потерпевшей стороны. Ему оставалось только развести руками, что он и сделал. Диктатура не шелохнулась, ошибочно отмененный гол отдал победу непо-бедившей команде. А истина? Истину занесли в список неизбежных жертв и потерь.

…Пропустив третий мяч, немцы окончательно сдали. Удар Херста как прокол в баллоне, ехать дальше стало невозможно. Вскоре тот же Херст, пройдя чуть ли не полполя, спокойно забил четвертый гол.

Я включил этот матч в свою «сборную матчей» потому, что из четырех финалов чемпионатов мира, которые мне довелось видеть, он оказался наиболее равным, неясным и драматичным. В Стокгольме и Мехико бразильцы торжествовали, давая показательные матчи. В Мюнхене финал был простоват: из трех голов – два с пенальти, и ничего захватывающего. И голландцы, и немцы вышли на последнюю игру обугленные, они уже отпылали раньше. На «Уэмбли» встретились команды одинаково высоких достоинств, недаром основное время принесло ничью. По регламенту одна должна победить.

Победила английская.

Встречал я людей, криво усмехавшихся: «Знаем, знаем, англичанам, игравшим дома, да еще вскоре после столетней годовщины изобретенного ими футбола, пошли навстречу, подсобили, другого исхода чемпионата и быть не могло…» До чего же пошлая и туповатая проницательность! Не важно, что нет доказательств, – тень брошена, и тот, кто ее бросил, глядишь, прослыл информированным знатоком.

Кто другой мог стать чемпионом? Бразильцы при всей своей одаренности в тот год не явили миру единства, без чего немыслим хороший футбол. Их разоблачили венгры, не просто выигравшие, а переигравшие их по всем статьям. Сборные же Португалии и ФРГ англичане победили сами, показав в этих встречах первостатейную игру. Да что толковать?! Вспоминаю я об этом вот почему. Англичанам с их невидимым, не бросающимся в глаза, но высочайшим классом игры как бы заранее уготована роль персонажа спорного, ибо, не говоря уж о бразильцах, и итальянцы, и португальцы, и венгры имеют перед ними легко улавливаемое взглядом преимущество в изяществе, мягкости выполнения приемов, в занимательности комбинаций, в трюках, воспринимаемых публикой на «ура». Чтобы понять английскую игру, надо уметь пренебречь заманчивой приманкой и открыть красоту в простоте. С первого раза это обычно не удается. А потом понимаешь, как же надежен и верен английский стиль, как близок он к самой сути игры!

На «Уэмбли» я получил удовольствие от победы англичан. Кроме всего прочего, их стиль таков, что он способен противостоять бразильскому стилю, окруженному ореолом непобедимости. При всей симпатии к бразильцам я не могу не думать о той команде, которая способна поставить под сомнение их многолетнюю гегемонию. Это нужно футболу. Абсолютная монархия ему и не к лицу, и не на пользу.

8. «Динамо» (Киев) – «Селтик» (Глазго). 4 октября 1967 г

Бывает, слышишь от журналиста: «Какое наслаждение смотреть матч, если о нем не надо писать!» Что это, красное словцо, кокетство, пижонство? Нет, в этом восклицании есть свой резон.

Сидя с блокнотом, я, например, на своих соседей обычно настораживаю иглы, как еж, ухожу в себя, не терплю, чтобы отвлекали. Нельзя ничего прозевать: игру надо и понять, и запомнить, надо успеть присмотреться к каждому из двадцати двух игроков и к судьям, подметить и сохранить все бегущие, летучие мгновения. Неспроста молодых репортеров учат: «Для того чтобы написать сто строк, запаси материала на двести». Когда же сидишь без задания и без блокнота, из игры извлекаешь то, что тебе угодно, по выбору, и остаешься, если матч не был пустым, с двумя тремя мыслями, наблюдениями, ассоциациями, словесными находками, подчас не имеющими отношения к увиденному в тот вечер.

Это работа впрок, про запас.

И у того, и у другого видения есть свои «за». Одно точнее, пространнее и строже, другое непринужденнее и образнее. Меня с годами стала больше устраивать роль незанятого зрителя, и я, даже если и предстоит о матче писать, часто обхожусь без блокнота. Память привычно регистрирует так называемые «моменты», а глаза, освободившись от метаний между блокнотом и полем, ищут что-либо заслуживающее внимания.

Я возвращался из Будапешта через Киев и поспевал домой к телетрансляции. Но сердце дрогнуло, и я сошел с поезда. Смотреть матч по телевидению все равно что изучать животное по скелету. Все вроде бы ясно, а теплого и трепетного ощущения нет. Так же как нет и возможности сделать какие-либо собственные открытия, потому что режиссер и комментатор предлагают тебе этот самый скелет-минимум и навязывают свои точки зрения в прямом и переносном смысле. И уж, во всяком случае, никаких ассоциаций и мыслей! Ты проинформирован, только и всего. Низкий поклон телевидению за эту самую информацию! Но профессиональному журналисту с нею с одной не уйти дальше повторения общих мест. К слову говоря, меня удивляет смелость некоторых людей, наблюдающих футбол по телевидению и тут же строчащих пространные сочинения с категорическими выводами и точнейшими рекомендациями. Нет, не умещается футбол ни в кино, ни в телекадры. Когда-нибудь, быть может, уместится, но сейчас он на экране кукольный, бесплотный, теневой…

Много раз бывал я на киевском стадионе, но того, что творилось в тот день, никогда (разве что только осенью 1975 года, в день матча с «Баварией» за Суперкубок) не видел. Толпы людей находились в таком возбужденном, приподнятом состоянии, словно им самим предстояло двинуться в чистое поле, чтобы постоять за честь «Динамо». Болельщики уже насытились победами своего клуба в чемпионате страны. Но каковы динамовцы в «мировом масштабе»? Для ответа на этот жадный, нетерпеливый вопрос ничего лучшего, чем встреча с шотландским «Селтиком», обладателем Кубка европейских чемпионов, нельзя было придумать. Да еще встреча в рамках очередного розыгрыша этого самого Кубка чемпионов!

Канули в прошлое времена, когда нас тешили победы над «Арсеналом», «Миланом», «Рапидом», «Вулверхемптоном», «Партизаном», «Фиорентиной» в товарищеских встречах. Они были нам дороги в период становления, когда футбол наш проникался самоуважением. Позже, когда выработалась разветвленная, стройная система регулярных мировых и европейских турниров как для сборных, так и для клубов, значение турне и гастролей пошло книзу, люди в них ощутили половинчатость, необязательность, и, чём бы ни закончился такой матч, оставалось гадать, как бы он сложился в официальном турнире.

У киевского матча была еще и предыстория: два года назад «Селтик» непринужденно выбил динамовцев из розыгрыша Кубка кубков (3:0 и 1:1). Теперь позади был первый матч в Глазго, выигранный «Динамо» 2:1. Этот – ответный. Вот и текли толпы на стадион, желая убедиться, чего же стоит их команда.

Британцы, по моим наблюдениям, менее, чем другие, подвержены комплексу чужого поля, они умеют гнуть свое в любых условиях и стенах. Можно было не сомневаться, что шотландцы дадут бой – к этому их обязывала, кроме всего прочего, с превеликим трудом заработанная всеевропейская репутация.

Матч игрался холодным октябрьским вечером. Трибуны были неразличимы в темноте, и казалось, что высветленное прожекторами поле – островок посреди бушующего, грохочущего моря. А буря зачарованно, сказочно повиновалась белому мячу.

Не стану с помощью газетных подшивок восстанавливать события. Раз уж я был проезжим, без блокнота, то и буду руководствоваться лишь впечатлениями.

Киевское «Динамо» и в том и в предыдущем сезонах было у нас самой сильной командой. «Самой» без оговорок. Хотя команда под началом тренера Маслова складывалась еще до чемпионата мира 1966 года, в ее облике было немало схожего с тогдашними чемпионами – англичанами. Боюсь прослеживать связи и влияния – дело это зыбкое и условное, – думаю, что просто этот клуб пришел одновременно с англичанами к игре, которую в тот момент продиктовала эволюция футбола. Два форварда и четыре хавбека – этикетка команды. Суть ведь не в том, как встать на поле перед свистком судьи. Суть в сознательном отказе от классической расстановки с фланговыми нападающими, в организованном беспорядке перемещений, когда вперед устремляется из середины поля то один, то другой игрок и все они связаны между собой не постоянными позициями, а перемещениями, когда в основе игры непрерывное движение с чередованием реальных угроз и их имитаций, чтобы противник запутывался, сбивался с ног. Отказ Маслова от крайних форвардов Базилевича и Лобановского (оба они мне нравились) выглядел не то своенравием и капризом, не то мотовством. Маслову не простили бы этого (оба форварда были любимцами футбольного Киева), но команда надолго вышла в чемпионы, и победителей не судили. Вот парадокс: ради создания команды определенного образца приносятся в жертву интереснейшие игроки, которых помнишь и много лет спустя! Тренер англичан Рамсей тоже не взял в свою сборную Гривса, носившего прозвище «человек-гол».

Журналисты не комплектуют команд – избавь нас бог от вмешательств в это сугубо профессиональное тренерское дело, где теория и методика, данные врачебных наблюдений, разумные доводы таинственно уживаются с интуицией, с безотчетным ощущением, что поступать надо только так и не иначе!.. И все же как приятно следить на поле за личностями, преображающими тяжкую футбольную маяту в исполненное артистизма представление! Пройдет время, мы можем запамятовать, как играли их клубы, но не забудем Федотова, Боброва, Нетто, Воронина, Месхи, Стрельцова, Метревели, Блохина… Вот и Лобановский с Базилевичем тоже были наделены своеобразием, а места им не нашлось. Скорее всего, сильное киевское «Динамо» 1967 года останется в памяти как нечто цельное, неразделимое, как ансамбль без солистов. Как это все совместить и примирить? Никто не знает: одна из вечных, «проклятых» проблем.

Как бы то ни было, за киевскими динамовцами в те годы следили с интересом. Хуже всего, когда все команды на одно лицо. Тогда умами завладевает турнирная таблица, документ хоть и неизбежный, но условный, как футбол по телевидению. Матчи нескончаемы, вдохнуть же душу в футбольную жизнь способны превращения самой игры, а не биржевые подсчеты подъема и падения акций разных команд. Во всяком случае, так для журналистов.

Как же будут выглядеть динамовцы, оставшись лицом к лицу с лучшим клубом Европы? Чем больше я вглядывался в локальные эпизоды, в единоборства, тем прозрачнее становился замысел матча, заключавшийся в том, что динамовцы соглашались принимать на себя неминуемое, неотвратимое давление шотландцев, чтобы его погасить, перемолоть и тут же отвечать выпадами, к которым были готовы и стремились всей душой. Чем призрачнее выглядел территориальный перевес шотландцев, чем туже на грубом сыромятном ремне затягивался узелок драмы, тем спокойнее становилось на душе. Никаких сомнений, что «Селтик» в тот вечер получил противника равного по классу, по запасу сил, по характеру, что коса нашла на камень.

Я сидел на трибуне, испытывая удовольствие от сознания, что наш лучший клуб не менее грамотен, не хуже подготовлен, не менее уверен в себе и смел, чем хранитель Кубка европейских чемпионов, получивший признание и благодаря своим победам и благодаря игре, согласной с требованиями последней моды.

Матч дал ничью – 1:1 и вывел динамовцев в следующий круг. Толпы, возвращавшиеся со стадиона, устроили на Крещатике карнавал. Пели, пританцовывали, что-то скандировали. Хоть Киев не Мехико и не Рио-де-Жанейро, вспышка восторга выглядела натурально. Славный выдался вечер, я не пожалел, что сошел с поезда…

Наши клубы с непростительным опозданием включились в розыгрыши в двенадцатые – Кубка чемпионов и Кубка УЕФА и в шестой – Кубка кубков и до сих пор за это расплачиваются, не сумев уловить своеобразия их стратегии и психологии. Матч киевского «Динамо» с «Сел-тиком» дал понять, что побеждать можно. Поражения в этих турнирах, как правило, обнаруживали даже не точное соотношение сил, а то, что наши клубы хорошенько не знают, как себя вести. Как же все-таки? Как с «Септиком»! Всякий раз так – изо всех сил, без самообольщений, сцепив зубы, на самолюбии… Таковы условия этих турниров, где каждый клуб – из избранного круга, имеет заслуги и звания и знает себе цену.

Мы постоянно твердим: «опыт», «опыт», настаиваем на его полезности и необходимости. А что он такое, если опустить на зеленый газон это понятие? Никто не жалуется на малый опыт команд, регулярно участвующих во всесоюзном чемпионате; считается, что все они опытны. И верно, они в любой момент готовы без всяких разведок играть друг с другом, и нам нипочем не угадать, кто кого одолеет. Но вот одесский «Черноморец» летит в Рим, ереванский «Арарат» – в Лондон, донецкий «Шахтер» – в Турин, все они там проигрывают. Причем мало кто удивлен, и тут же звучит версия – «не хватило опыта». И она – не для отвода глаз, так оно и есть на самом деле.

Весной 1975 года киевское «Динамо» выиграло Кубок кубков. Финальный матч с венгерским «Ференцварошем» был у динамовцев 35-м за время их участия в континентальных турнирах, а тот, закончившийся полной победой, розыгрыш Кубка кубков – шестой их попыткой. Попросту говоря, международный опыт команды сводится к тому, чтобы среди всех команд, какие есть на белом свете, чувствовать себя так же непринужденно, как в чемпионате своей страны.

Сравнительно не так уж давно киевское «Динамо» воспринимали у нас как команду приятную, покладистую, играющую как бы в свое удовольствие и равнодушную к призам и медалям. Сейчас даже трудно поверить, что так могло быть. Потом она вдруг окрепла, дерзнула и отобрала в 1961 году золотые медали у беспечно благоденствовавшего великолепного «Торпедо». Не все сразу поняли, что это означает. А четыре года спустя киевское «Динамо» обернулось отрядом, закованным в броню, с опущенным забралом, не ведающим ни страха, ни сомнений. Динамовцы оттеснили всех тех, кто некогда не принимал их всерьез, и заняли все ключевые позиции. И к ним уже навсегда пришел опыт побед на стадионах страны.

Так же последовательно пробовали они в эти годы свои силы и в играх с зарубежными клубами. Но с переменным успехом. Многие недоумевали: как же так, дома непобедимы, а тут чуть противник познаменитее – «Гурник», «Фиорентина», «Реал-Мадрид», «Штутгарт» – и пиши пропало! А потом своим чередом явился и международный опыт.

В команде, издавна носящей одно и то же название, одетой в одной и той же расцветки футболки и трусы, люди меняются, в каждом сезоне кто-то приходит, кто-то уходит. Но сильная, классная команда тем и отличается от посредственной, что она не проходной двор, она не на сквозняке, в ней незримо остаются и живут все ее прошлые победы, ее задевают за живое былые поражения, оставшиеся без реванша, ей снятся призы, до которых она когда-то, пусть 20 лет назад, не дотянулась. У нее свой устав, свои представления о долге: для кого-то серебряные медали – триумф, а для нее они – грусть и печаль, ей о других местах, кроме первых, и думать тошно. И от игроков уходящих все это передается вновь пришедшим, благо одним махом весь состав в командах не принято обновлять.

Среди тех динамовцев, кто добыл Кубок кубков в мае 1975 года, не оказалось уже ни одного игравшего в октябре 1967 года в Киеве с «Селтиком» (правда, в команде в то время находились Мунтян и Рудаков). Однако понять и верно оценить окончательную победу, когда дело было доведено до конца, нельзя, не вспомнив матча, сыгранного за семь с половиной лет до этого, в котором, пусть вспышкой, мелькнули тот футбол и та борьба, которые только и ведут по столбовой призовой дороге.

9. СССР – Венгрия (сборные). 11 мая 1968 г

Еще до того, как состоялась жеребьевка четвертьфиналов чемпионата Европы, я был командирован в Венгрию и накануне отъезда повстречал Михаила Иосифовича Якушина, в то время старшего тренера нашей сборной.

– В Венгрию едете? Интересно… Чует мое сердце, что нам придется играть с венграми…

Предчувствие оказалось вещим. Тренеры вообще часто угадывают. Вполне возможно, что за долгие годы своей практики они проникают в тайны футбольной «теории вероятности», потому что больше, чем кто-либо, размышляют о таких вещах. Футбол, сам игра, приучает и их-«иг-рать» в отгадку.

Мне осталось неизвестно, как относился к этому варианту Якушин. Но потом, когда жеребьевка состоялась, я подумал, что его предчувствие вряд ли было арифметическим, скорее всего, венгерская команда мерещилась ему неспроста…

Первый матч в Будапеште наши проиграли 0:2. Венгры высокого мнения о своем футболе. И не без основания: их футбол аристократичен, голубой крови. Венгерская сборная бивала и англичан, и бразильцев, и немцев, да и вообще ей никто не страшен. Никто, кроме нашей сборной. А нашей она проигрывала чаще, чем любой другой. Венгерские футболисты и тренеры не скрывают, что эта серия поражений для них – наваждение, странность, причуда. Мне легко было представить, как упоительно прозвучала для венгров победа на «Непштадионе». Тут не просто два гола и два очка. Тут удовлетворенное самолюбие, избавление от навязчивой идеи о непреодолимости барьера. А для наших, наоборот, поражение должно было выглядеть обидным и несуразным в силу устойчивого представления о том, что с венграми играть не так уж трудно.

И вот неделю спустя в Лужниках при переполненных трибунах второй, ответный, матч.

На табло, как всегда, исходные нули. Никто им не верит, у всех в душе горит 0:2. Известно, что нашим для выхода в следующую стадию необходимо выиграть 3:0. Хоть и не раз побеждали наши венгров, но такого счета не бывало. А тут он заказан, как единственный выход, как спасение.

Перед началом по чаше Лужников то вальсировала умиротворяющая легкая музыка, то струился бархатный, вкрадчивый баритон диктора. Нет, в тот теплый вечер нас ничем нельзя было развлечь. Совпасть с настроением могла бы разве что сухая барабанная дробь, та, что раздается в цирке перед исполнением «смертельного» номера. 3:0! Как поверить в такой счет в матче с командой мирового класса?!

Хотя в ложе прессы со всех сторон раздавались безрадостные предсказания и ты кивал головой, соглашаясь, как подсказывал разум, все-таки где-то глубоко в душе теплился уголек надежды. Этот уголек тайный, он даже как бы не твой, он существует сам по себе, и если ничему не суждено будет сбыться, ты посмеешься над ним, растопчешь его сухой подошвой рассудочных аргументов. Но зато, если вдруг заповедная, робкая, немыслимая надежда восторжествует, ты выкатываешь этот уголек из темного угла на свет божий, начинаешь его раздувать, гордиться им, хвастаться и находишь сколько угодно неотразимых доводов себе в поддержку! Так уж водится, что в дни матчей чрезвычайного значения мы чуточку лукавим…

Правда, в одно соображение верилось. Венгры не созданы для сбережения счета, для глухой защиты. Они не итальянцы. Их футбол замешан на дрожжах атаки, в нее они свято верят, ею живут. Как-то они себя поведут, когда так заманчиво, вытерпев, отмучившись полтора часа, сохранить уже существующие 2:0?..

А нашим надо эти же самые полтора часа провести каким-то особым образом. Им задавать тон. Они это не могут не понимать. Сумеют ли?

Выход четырех форвардов (Численно, Банишевский, Бышовец, Еврюжихин) само собой подразумевался. Но это мало что значило. Чертежу ведь надобно ожить, прийти в движение, взять скорость, выразить настроение…

И матч рванулся… Ну так как? Да, все верно: темп и теми, жадный и неотступный. Упавший мигом вскакивает, при ауте на беговую дорожку – бегом, штрафные и угловые разыгрываются моментально, защитник не тянет, не раздумывает и стремглав с мячом кидается вперед. У такой игры свои издержки: неточности в передачах, срезки, неосторожные толчки. Но верность взятому темпу, готовность каждого футболиста к непрерывному движению с лихвой их перекрывают, вынуждают и соперников больше, чем им свойственно, ошибаться. Те хотели бы угомонить, успокоить игру, им ни к чему эта гонка, но они поневоле в нее втянуты и нервничают, чувствуя, что играют не по-своему, не как было задумано, что приходится приспосабливаться, а это уступка, и играет другой, а ты только поспеваешь за ним…

В середине тайма счет открыт. Банишевский, уйдя вправо от вратаря с мячом, сильно прострелил вдоль пустых ворот, и защитник Шоймоши, желая отбить мяч в сторону от бегущих ему в затылок наших игроков, неловким движением срезает его в сетку ворот. Гол, забитый своим, как раз и выразил неловкость, испытываемую венграми от нежелательного для них темпа, от неослабевающей гонки, в которую им пришлось включиться. 1:0. По законам больших матчей, где и одного гола бывает достаточно, ведущие в счете получают право несколько притормозить, чтобы соперника, жаждущего отыграться, выманить на себя, заставить его раскрыться и затем проводить хладнокровные, хорошо нацеленные контратаки против ослабленной защиты. Но у этой встречи были особые условия. Гол ничего не изменил, наши по-прежнему проигрывали и по-прежнему гнали и гнали мяч к чужим воротам.

Я давно замечал, что команда, непрерывно штурмующая, приостанавливается где-то около 15-й минуты второго тайма. Это что-то вроде критической точки. Если к ней команда придет ни с чем, то она, изверившись в себе, может в оставшиеся полчаса легко проиграть. Такая минута близилась, и казалось, еще немного, и все страшное для венгров останется позади.

На 14-й минуте второго тайма штрафной удар с 25 метров. Хурцилава замечает не защищенную «стенкой» полоску в правой стороне ворот и метко бьет. 2:0! Это был удивительно вовремя забитый гол. Гол, вернувший нашей сборной веру, что все идет как надо, гол, вызвавший приток скрытых сил.

Еще четверть часа спустя забит третий гол. Он был проведен согласно упомянутому мною закону больших матчей. Счет стал ничейным. Венгры, утратив преимущество, попытались переломить ход игры, «раскрылись», и тут контратака из двух сабельных выпадов: Еврюжихин слева дал длинный пас по диагонали на бегущего справа Бышовца, а тот нанес удар в дальний нижний угол ворот. 3:0. Точнее, 3:2.

Матч этот – приметное событие в биографии нашей сборной. Его трудно, да и бесполезно подвергать анализу с тактической точки зрения. (Кстати, такого рода анализ стал чрезмерно модным из-за своей шашечной наглядности. Однако в нем есть смысл лишь в том случае, если помнить, что в футболе «шашки»-люди.) Формально команда была составлена странно: пять игроков, которых мы привыкли видеть защитниками – Афонин, Шестернев, Хурцилава, Аничкин, Капличный, один полузащитник – Воронин и четыре форварда. Эта якушинская расстановка дальнейшего распространения не получила.

Суть матча была в воодушевлении, с которым провела его наша сборная. Воодушевление в футболе обязано получать зримое выражение в действиях на поле, оно вовсе не в правильных речах на собрании перед матчем. В этом матче оно выразилось в высочайшем темпе, который команда держала, пока не добилась того, чего хотела. Это был тот самый темп, которым наша сборная подавляла соперников в пору своего появления на международной арене, темп, создавший ей высокую репутацию, заставивший всех без исключения признать ее трудным, уважаемым противником, темп, позволивший ей одержать немало полновесных побед. Темп – как выражение жажды игры и готовности к борьбе, темп – как утверждение собственного «я», собственного характера, стремления, чтобы противник плясал под твою дудку, был вынужден подчиниться.

Прошло несколько лет. За это время наша сборная немало играла, приняла участие и в мексиканском чемпионате мира и в чемпионатах Европы. Совсем уж зря она не проигрывала, оставалась по-прежнему для всех серьезным противником, с ней так же считались. Но уже в силу других причин.

Наша сборная стала славиться вратарями, изумляющими публику, железными людьми в обороне, тем, что забить ей гол неимоверно трудно, тем, что, наконец, ни один игрок команды противника не мог рассчитывать на свободное маневрирование, он обязательно был стеснен, ограничен, постоянно встречал кого-то на своем пути. Другими словами, как это ни грустно, наша сборная превратилась в команду, умеющую ограничивать инициативу противника, стреноживать его. Сама же она атаковала при случае, обычно реже и меньше, чем противостоящая сторона.

Эти медленно накапливающиеся изменения с драматической резкостью, как в фокусе, обозначились в 1970 году в печально памятном матче на «Ацтека» с уругвайцами. Если прежде наши всегда непринужденно одолевали уругвайцев за счет темпа и уверенности в себе, то в тот раз они необъяснимо их страшились, точно таких же медленных, тягучих, грубоватых и опасливых, как и раньше. Это был один из самых непонятных матчей пашей сборной, который мне приходилось наблюдать. Помню, тогда со стадиона я уехал в последнем полупустом автобусе, хотя надо было бы торопиться к сеансу телетайпа. Картина матча не оставляла вопросов, ее не искажал даже просмотр судьи перед тем, как в ворота нашей сборной был забит единственный мяч на 112-й минуте. Одолевали раздумья не об этом матче, а о нашей сборной, делающейся непохожей на себя. Когда, в силу каких причин, на какой развилке она сошла с гладкого, быстрого шоссе и, сбавив скорость, затряслась на опасных, скользких выбоинах глинистого проселка?

Прошло еще несколько не слишком впечатляющих сезонов. 30 октября 1974 года, после того, как в Дублине наша сборная ужасно проиграла (0:3) более чем скромной команде Ирландии, а «Франс-Футбол» в своей ежегодной классификации отвел ей 24-е место, у многих появилось ощущение тупика, непоправимости происшедшего.

Управление футбола собрало наших именитых тренеров, и повестка дня этого едва ли не панихидного совещания выглядела так: «Есть ли выход?». Обсуждалось предложение: сборная в обычном нашем понимании упраздняется и все полномочия передаются киевскому «Динамо» во главе с его тренерами. Я был на том совещании, и мне запомнилось, как с Арбатской площади доносился обычный бодрый городской шум, а у нас, в полутемной комнате, все замерло в оцепенении.

Потом, как водится, разговорились, заявили о себе и противники этого предложения. Их главному доводу нельзя было отказать в логичности: в Дублине играли лучшие киевские игроки – Блохин, Колотов, Онищенко, Веремеев, Матвиенко, да и компания у них была неплохая – Ловчев, Ольшанский, Капличный, Федотов, Никулин, Пильгуй… Но логика эта, конечно, формальная, игра, как известно, фамилиями не гарантируется. Говорили долго, за окном – темень. Другое предложение так и не родилось, и за его отсутствием, само собой, восторжествовало первое и единственное. Пожимали плечами, покачивали седыми головами, сомневались, а ничего придумать не могли. Молодые тренеры киевского «Динамо» выглядели тогда ну прямо как Минин и Пожарский… Только спасут ли?

Спасли. На будущий год сборная, которую в полном составе представляло киевское «Динамо» (в некоторых матчах участвовали Ловчев, Звягинцев, Прохоров, Сахаров), мало того, что, исправив проигрыш Ирландии, победила в отборочном турнире чемпионата Европы, еще и блеснула игрой высокого класса.

Но минул еще год, 1976-й, и доподлинно выяснилось, что вручать судьбу сборной страны одному клубу, пусть он и на голову выше остальных, затея рискованная и ненадежная. Киевское «Динамо» после сезона, прожитого на подъеме, в следующем впало в апатию, изведало внутренние потрясения и раздоры, и сборная, естественно, повторила все его злоключения. А преимущество сборной как раз и состоит в том, что она при искусном управлении, при широком выборе игроков способна стоять вне колебаний конъюнктуры, которые то и дело, едва ли не регулярно, тревожат клубные команды. И в 1977 году сборная у нас вернулась в свое обычное состояние, став снова командой всех клубов.

Негоже было бы, однако, отнестись к тому сезону сборной как к временной, ловко посаженной заплате. Киевские динамовцы не просто воскресили и восстановили боевой облик нашей сборной, они пошли дальше – модернизировали ее игру, придали ей оттенок бодрости, свежести, новизны. Трибуны наши вздохнули с облегчением. После нескольких лет недоумения и растерянности в сборную вновь поверили, она стала радовать.

Поэтому мне и нетрудно и приятно перекинуть мостик от матча СССР – Венгрия, сыгранного в 1968 году, к сезону 1975 года.

10. «Динамо» (Киев) – «Спартак» (Москва]. 30 сентября 1969 г

В Киев я приехал в день матча, утром, и первыми, кого встретил возле гостиницы «Москва», были Хусаинов и Кавазашвили. Они возвращались с Крещатика, и у каждого в руке было по круглой картонке с тортом «Киевский» (обязательная покупка приезжего человека).

– Гуляете? – Признаться, меня удивило несоответствие их прогулочного облика тому, что им предстояло вечером.

– Гуляем, – кивнул Хусаинов.-Нам что? Прошлогоднее «серебро» в кармане, пусть динамовцы свое «золото» охраняют…

Судя по обкатанности, звонкости фразы, тезис этот спартаковцами был хорошенько «проработан».

– Конечно. Нам что! – подтвердил Кавазашвили.

Журналисту в такой день невредно навестить оба лагеря, иной раз это потом помогает понять матч. Мне тогда это не удалось.

Николай Петрович Старостин, к которому я постучался, заговорил о книге, которую писал, да так увлекся, что я не сумел найти удобной паузы, чтобы перевести разговор на предстоящий матч.

Динамовцы, как мне сообщили, сидели взаперти на своей загородной базе, и звонить туда было бесполезно: там отключили телефон.

Одни взаперти, в суровом уединении, другие гуляют по Крещатику. Одни три года подряд чемпионы и так с этим свыклись, что им уступить невыносимо, другие не видят в матче для себя большого риска.

Такая экспозиция напрашивалась сама собой. Так ли это на самом деле? Рассудить мог лишь матч. Слишком часто игра сдувает, как карточные домики, любые предположения – сентиментальные, романтические, трагедийные.

Погода выдалась – хуже не придумаешь! Промозглый ветер, а в разгар игры над стадионом пронеслась, как в насмешку, снежная пурга, вместо твердой почвы бросившая под ноги футболистов скользкую наледь. Правда, все это я «оценил» уже дома, когда слег с простудой, а во время матча ничем нас не проймешь, нам все нипочем…

В том сезоне «Спартак», нашедший одиннадцать человек постоянного состава, играл легко, дружно, приняв удобный для игроков комбинационный стиль ведения атаки. У киевлян, хоть и не растерявших ни упрямства, ни последовательности, ни самолюбия, намечался «кризис жанра», их манера ведения игры была известна наперед: мускульное и скоростное давление, навесы на ворота, слежка за ошибками противника, искусные удары мимо «стенок» со штрафных. В те дни это была приостановившаяся в развитии команда, тогда как «Спартак» смаковал сделанные им открытия.

Вот и сошлись эти разные – как по настроению, так и по игре – стороны. Практически они были равны, победить могла любая. Но в тот момент «Спартак» все же был более прав перед футболом. Кого же изберет судьба?

Полтайма равных и нервных. Динамовцы насуплены, на скулах желваки. Спартаковцы держатся свободнее.

И вот гол. Из тех, что врезаются в память. Люди, отдающие предпочтение прошлому, считают, что и голы раньше были красивее, вспоминают о них с придыханием. Будто бы? Как-то раз сидели мы компанией в гостиничном номере в Севилье, и Николай Озеров, обратившись к Валентину Александровичу Николаеву, промолвил:

– А помните, как вы забили в финале Кубка «Спартаку» в сорок восьмом?

– В падении, головой? – уточнил Николаев. – Помню. Это тогда выглядело редкостью, а сейчас так часто забивают…

Признаться, ответ удивил и обманул ожидания: тот гол Николаева хранился в памяти, как в музейной витрине. Но сказано было честно.

Гол Осянина имеет право считаться искуснейшим, редкостным по исполнению, и те мальчики, которые его видели, наверное, припомнят его много лет спустя, на зависть своим сыновьям. Впрочем, с ним может случиться то же, что с голом Николаева, – точно так же станут забивать многие форварды…

Осянин получил мяч метрах в тридцати пяти от ворот «Динамо». На него кинулся Сабо… Финт вправо и уход влево, Сабо не успел сменить направление движения. На бегу встречает Мунтян. Мимо него мяч проброшен носком (это называется – на противоходе). Ложный замах для удара. Круликовский отвечает подкатом, но мяч чуточку отведен в сторону. Соснихин уже не успевает включиться в борьбу, он, скорее всего, не сомневался, что подкат Круликовскому удастся. Теперь впереди один Рудаков. Он выходит навстречу, и в тот самый момент (опять на противоходе), когда вратарь неустойчив, мяч «щечкой» отправлен в дальний нижний угол…

Обмануть четверых за считанные секунды – одно это обычно вызывает одобрение трибун. А тут еще и мяч в воротах!

Видно было, как трудно свыкаются со счетом 0:1 динамовцы, непривычны они к таким поворотам, да еще на своем поле. Но справились, пришли в себя, даже прибавили движения, еще более осерчали. Сильна трехгодичная чемпионская выучка, крут чемпионский нрав!

И вот он, миг надежды! Штрафной против ворот «Спартака» с 20 метров. Серебряников устанавливает, оглаживает мяч. В том году он немало забил голов резаным ударом в углы ворот. Стадион замер, ждет, потирает руки…

Мяч пущен в правую «девятку», и вслед за ним метнулся Кавазашвили черной пантерой. (Прошу прощения за экзотическое сравнение, но темным вечером именно так выглядел издали прыжок вратаря.) Спартаковцы облегченно расходятся, но судья Хярмс бежит к тому месту, откуда бил Серебряников, и жестом показывает, что удар должен быть повторен: кто-то из защищающихся прежде срока выскочил вперед.

Опять сооружается редут, опять Серебряников оглаживает мяч. Удар в левую «девятку», но и там вытянувшийся в прыжке вратарь.

После матча Кавазашвили мне рассказал, что он загодя готовился к штрафным Серебряникова. Он просил в «стенке» внизу оставлять ему щелку для наблюдения за форвардом, сам находился в середине ворот и, когда тот бил, мгновенно реагировал на удар. (Так ли уж на самом деле были беспечны спартаковцы перед матчем?)

После перерыва динамовцы затеяли головокружительный натиск, ворота «Спартака» захлестнула белая волна их футболок. Мяч не уходил далеко от штрафной площади, его тут же возвращали, едва он отлетал. Все кипело возле ворот «Спартака», и казалось, минуты его сочтены. Но минуты шли, а когда первое впечатление от яростного штурма улеглось, стало заметно, что сконструирован он однообразно, если не примитивно. Шесть нападающих и полузащитников против ворот, а крайние защитники Медвидь и Левченко набрасывали им сверху мяч. Поскольку центральные защитники «Спартака» Иванов и Абрамов повыше ростом, чем атакующие динамовцы, то они большей частью первыми принимали на голову эти навесы. Когда же к этим повторениям все привыкли, штурм стал напоминать партию в пинг-понг, когда партнеры «качают» шарик. Все же «качать» спартаковцам надо было без промаха, малейшая заминка – и пиши пропало.

Белая волна стала откатываться. Папаев, Хусаинов, Осянин, едва им попадал мяч, держали его, отвлекая на себя соперников. А затем спартаковцы начали проникать в тылы «Динамо», и игра выровнялась. Киевляне, сами выбравшие отчаянно высокий темп, сами же не смогли с ним совладать, темп их карал ошибками в приеме мяча и передачах. Уже видно, что они собой недовольны, перебраниваются, разводят руками. Спартаковцам только того и надо; они чаще с мячом, а это во встрече равных команд всегда завоевание, не только техническое, но и моральное, ибо ничто так не выводит из равновесия команду, как вынужденное и тщетное преследование противника в поисках мяча.

Это был матч, когда за обычной картиной – мечущийся мяч, цепи отступающих и атакующих, переходящая из рук в руки «командная высота» – ясно видишь, сколько страстей умещает в своей широкой груди футбол. Они-то, страсти, в конце концов и управляли игрой, а выразились по-футбольному лаконично – 1:0.

Матч так и оставил мне на память вопрос: не в том ли таилась уязвимость динамовцев, что для них на одну карту было поставлено чересчур многое и они не выдержали гнета обязанностей и не то ли вело и выручило спартаковцев, что они ничего не берегли, не спасали, были отрядом без обозов и шли к победе как к желанному, радостному исходу? Упрямство угрюмое против упрямства озорного. Как видно, легкость ног не одной тренировкой жива. Ногам труднее, если тяжелее на душе…

Со стадиона на вокзал я уезжал в автобусе со спартаковцами. В проходе рядом с кожаными двуручными сумками было полно круглых картонок с тортами «Киевский»…

11. Англия – Бразилия (сборные). 7 июня 1970 г

Футболисты вечно на колесах и на крыльях. Мы, журналисты, обязаны за ними поспевать. Танталовы муки испытываешь в дни чемпионатов мира: тридцать два матча, а побывать можно на одиннадцати. Твой выбор одновременно и отказ от чего-то, причем, вполне вероятно, наиболее интересного – не угадаешь ведь, на стадионе какого города взорвется сенсация!

Есть все же одна встреча, исключающая колебания: Англия – Бразилия. Когда я впервые на ней побывал в Гетеборге в 1958 году, то подумал: «Доведется ли еще когда-нибудь увидеть?» Довелось. Ни много ни мало, двенадцать лет спустя. Не так уж часто сходились на поле бразильцы и англичане – не то восемь, не то девять раз.

Пожалуй, и не за чем им сходиться чаще. То, что принято называть событием, и должно происходить редко.

…Мы опустились в самолетные кресла тяжелого автобуса, и он пошел таранить черную ночь по шоссе Мехико – Гвадалахара. Мы – это правдисты Борис Орехов и Лев Лебедев и я. Свет в салоне выключен, лишь возле шофера крошечный ночничок, как лампада, освещает распятие. Полагалось бы дремать, но сна ни в одном глазу, невозможно избавиться от мысли, что ты в местах, где никогда больше не побываешь. Курим, переговариваемся, приникаем к окнам; в желтоватом отблеске фар мелькнет разве что кактус, тянущий круглые ладони за подаянием, сонный домишко с опущенными жалюзи, белозубая улыбка на рекламном щите. И все равно спать стыдно.

Невесть где останавливаемся. Шофер шагает в пустую тратторию, садится за стол, и тотчас перед ним хозяин ставит миску с густой горячей лапшой. Пассажиры кто курит, кто тянет из горлышка кока-колу и косит глазом на шофера: дохлебает и поедет, зазеваешься и останешься. Привлеченный автобусом, возле двери траттории возникает полицейский и спросонья оглядывает проезжающих. Он лениво обдирает апельсин, держа под мышкой автомат.

Едем дальше. И когда уже рассвело, наш могучий автобус захрипел и испустил дух. С одной стороны скалы, с другой – степь, ни впереди, ни сзади никаких следов жилья. Мы стоим и маемся на шоссе, шофер зло отмахивается от расспросов. Неизвестно ни где мы, ни поспеем ли на матч, ведь он – в полдень. Когда уже все шутки иссякли и мы грустно провожали глазами легковые машины (наверное, на матч!) и автобусы иной расцветки, чем наш, других компаний (они не посадят, они – конкуренты), вдруг возник близнец нашего автобуса. Стоя, держась за кожаные петли, мы тряслись в нем до Гвадалахары, должно быть, часа два.

Перед стадионом – ярмарка. На подстилочках вперемешку блинные стопы соломенных сомбреро и высокие куличи черных цилиндров с английскими флажками. Продавцу что – лишь бы покупали, а болельщиков горячит, терзает эта игрушечная символика.

Навстречу движутся две шумные ватаги – одна англичан, другая бразильцев. У каждой свой знаменосец, своя песня, свои лозунги, одни в цилиндрах, другие в сомбреро. Что-то сейчас будет? Сошлись, смешались, кипят, визжат, ревут. Вдруг повелительный возглас, и все группируются, тесно прижавшись и обнявшись перед фотообъективами. И расходятся, по-приятельски похлопывая друг друга по плечам.

Слишком уж много вокруг футбола преувеличенно злых страстей, искаженных лиц, сжатых кулаков, грубых выкриков! Потому и запомнилась та сценка. Несмотря ни на что, я доверяю ей. Горючую футбольную атмосферу легко поджечь, и в нее со всех сторон тычут факелы. Если бы факельщиков выловить и покарать, футбол остался бы окруженным горячей и шумной, доброй и справедливой любовью, той, что при рождении ему была отмерена и предназначена. Знаю, что зло зашло далеко, и все-таки верю в болельщика.

…В середине шестидесятых годов футбол стал уходить из-под власти неколебимых тактических схем. Если прежде игрок ценился, скажем, как левый крайний или правый хавбек и тренеру надо было отобрать тех, кто способен наиболее удачно сыграть роль в сценарии, давно написанном, одинаковом и обязательном для всех, то теперь самыми желанными стали игроки, отклоняющиеся от текста, с неиссякаемой выдумкой, появляющиеся там, где они не должны быть, где их не ждут, готовые сыграть и героя-любовника и слугу, приглашающего к чаю. Двух великих футболистов, выразивших собой смысл этих перемен и потому-то и великих, дали миру Бразилия и Англия – Пеле и Чарльтона. Они не похожи, один талантлив на бразильский манер, второй – на английский, и все же в своем понимании игры, в трактовке своей роли в команде Пеле и Чарльтон равны. Пеле известен как нападающий, забивший более тысячи голов. Но разве он еще и не подыгрывающий? Чарльтона нарекли образцовым диспетчером. Но разве он еще и не бомбардир и не защитник?

В ответ на эти перемены возник термин – «универсализм». Тут же его принялись истолковывать вульгарно, представляя современную команду компанией из десяти мастеров на все руки, одинаково умеющих делать любую работу в любой точке поля. О такой обезличенной, осередненной команде страшно подумать. Нет, разделение груда остается, но его уже диктует не буква схемы, а дух игры, раскованной, предприимчивой, каждый раз вычерчивающей оригинальный рисунок. Для того чтобы остаться фигурой, нынешнему футболисту надо уметь и знать больше, чем умели и знали его предшественники, послушные общепринятой схеме.

Матч такого смысла и был сыгран в Гвадалахаре.

Если двенадцать лет назад в Гетеборге англичане выказали главным образом присутствие духа (единственная на чемпионате ничья бразильцев – 0:0), а их противники в те дни, застав всех врасплох, переживали буйный, торжествующий расцвет, то на этот раз на поле сошлись команды, одинаково готовые постоять за себя, знающие, что их ждет, не скрывающие притязаний на «Золотую богиню».

Англичане выглядели так, словно и не прошло четырех лет после финала на «Уэмбли». Все были тут: долговязый, гибкий Питере, летучий Болл, кудрявый невозмутимый Мур, высокий, элегантный Херст, внушающий полное доверие вратарь Бенкс, ну и, наконец, «хозяин» – лысоватый Чарльтон. Те, менее известные, что вышли на поле вместе с ними, были им под стать, люди той же крепкой, широкой кости, легко воспринявшие игру своих предшественников.

А вот бразильцы за те же четыре года неузнаваемо изменились к лучшему. Если на стадионе Ливерпуля они выглядели талантливыми, но разрозненными, а то и растерянными, не объединенными общей идеей, то теперь перед нами вновь, как в ее лучшие времена, была команда слаженная, отрегулированная и сохранившая свое чисто бразильское обаяние.

Бросались в глаза четверо: Жаирзиньо, Ривелино, Пауло Цезар и Тостао.

Правый крайний Жаирзиньо и прежде (он играл в Лужниках в 1965 году) привлекал внимание юношеской ловкостью и техничностью, но здесь все, что у него было, помножилось на мужскую силу и уверенность. Игрок мягкий, подыгрывавший партнерам, он обернулся форвардом напористым, рвущимся к воротам, чувствующим себя обязанным забивать голы.

Ривелино, крепко сбитый, с могучим верным ударом, – один из тех, кто ведет, толкает вперед команду. Его не оттеснишь от мяча, он всегда знает, чего хочет.

Пауло Цезар, высокий негр, свободный в каждом движении, – полузащитник, облюбовавший себе левый фланг, куда он выходил крупными шагами из глубины поля, заставляя противника по сигналу тревоги откатываться назад.

Худенький, невысокий Тостао из породы форвардов, всюду поспевающих, мгновенно улавливающих, где тонко в обороне, самим своим присутствием нервирующих защитников. Он хитер и находчив в розыгрыше мяча, проскальзывает на опасную позицию в самый узенький просвет.

Был там и Пеле. Один из одиннадцати, удивительно растворившийся в команде. У него как бы не было должности, «портфеля», он играл со всеми заодно, разыгрывал комбинации, защищался, рвался к воротам. Но делал все это как Пеле. Он и прежде всегда был верен игре в интересах команды, а здесь, в Мексике, пожалуй, наиболее строго, что приличествовало его возрасту.

Вот такие игроки, такие команды встретились уже во второй по счету игре отборочного турнира гвадалахарской группы. А их матч заслуживал быть последним, финальным…

Кто-то должен был выиграть; футбол выводит свои законы не в лабораторной тиши, а всегда на людях, в схватке, и ее азартность, ее яростность обычно гарантируют правильность выводов.

Выиграли бразильцы – 1:0, забив необычайно красивый и, я бы сказал, мудрый гол. Тостао на левом фланге обыграл двух англичан и отослал мяч в центр, к Пеле. Перед тем был один защитник, и, наверное, Пеле имел право попробовать его обыграть. Но он и не подумал рисковать, увидев, что справа бежит никем не замеченный Жаирзиньо. Мягкий пас «на блюдечке» ему на ход, и правый крайний могучим ударом вколотил мяч в дальний верхний угол.

Все ходы были единственными, гроссмейстерскими, а Пеле в этом эпизоде идеально выразил себя.

Однако этим голом англичане не были положены на лопатки. Дело даже не в том, что Астл не забил в пустые ворота, а Болл дважды промахнулся в верных положениях, – в любом матче мы можем подметить кривые ухмылки невезения и оплошностей. Просто нельзя себе было представить более равную от начала и до конца встречу двух команд высочайшего класса.

Равную при разном самовыражении. Общее коллективное движение, рождающее нынче острые и оригинальные решения, и англичане и бразильцы воплощали по-своему. У англичан – постоянная динамика, они, как заведенные, обречены быстро бегать, быстро передавать мяч. У бразильцев – смена ритма, то ленивая, для отвода глаз, перепасовка, то вдруг они разом срываются с места, как вспугнутые птицы, проводя молниеносную атаку. У англичан – элегантная простота, уверенность в правоте своей манеры, чувство собственного достоинства, выдержка, терпение. У бразильцев – изысканность приемов, увлеченность игрой в мяч, непосредственность, открытость чувств, врожденная гибкая грация.

Нет нужды класть на весы то и другое искусство. Бразильцы не сумели бы сыграть, как англичане, а те, как бразильцы. И лаконичная арифметика результатов мне, например, в данном случае представляется не больше чем канцелярской подробностью – столь мало она выражает значение встреч этих двух команд для судеб футбола. А значение их в том, что они с предельной наглядностью доказывают нам существование двух ведущих тенденций в игре. Английской – классической и бразильской – артистической. По этому признаку можно поделить все сильные, хорошие команды, существующие на белом свете. И то, и другое направление в равной мере ведет к победам, в равной мере позволяет людям насладиться зрелищем игры. В английской и бразильской сборных эти направления выглядят в эталонном обличий.

Хорошо, что большой футбол может быть разным, хорошо, что существуют как бы две веры, что одним людям больше нравятся бразильцы, другим – англичане, и примирить, рассудить спорщиков невозможно, их не в силах развести даже победы той или иной стороны.

– Ясно, вы поклонник английского стиля! – бросал мне в перепалке мой уважаемый коллега Мартын Иванович Мержанов, уверенный, что он наконец-то меня разоблачил.

– Да, поклонник…

– Оказывается, вы за бразильцев? – разводил он руками в другой раз. – Где же принципиальность?..

– Да, за бразильцев. А принципиальность пусть будет у тех и у других, когда они вновь встретятся. Нам же с вами радоваться, что есть и такой и этакий футбол…

Мой ответ не удовлетворял собеседника. Что поделаешь! А в общем-то перепалка приятно тешила нас обоих, футбол жив, пока рождает споры.

…Вечером мы опять садимся в автобус, и он мчит нас из Гвадалахары в Мехико. Вторая бессонная ночь. Мой сосед, Лева Лебедев, уронил голову на грудь, а я дымлю сигаретой и, как давным-давно в Гетеборге, думаю: «Увижу ли еще когда-нибудь? Кто знает?..»

Годы, тысячи километров разделяют прежние встречи этих двух выдающихся команд. Их будущие встречи сулят мировому футболу нескончаемый интерес.

Теги: СМИ, спортивная аналитика.

    Загрузка...

    Полное библиографическое описание

    • Автор

      Первый автор
      Филатов Лев Иванович
    • Заглавие

      Основное
      Сборная матчей
    • Источник

      Заглавие
      Наедине с футболом
      Дата
      1977
      Обозначение и номер части
      Сборная матчей
    • Рубрики

      Предметная рубрика
      Профессиональный спорт
      Предметная рубрика
      СМИ
    • Языки текста

      Язык текста
      Русский
    • Электронный адрес

    Филатов Лев Иванович — Сборная матчей // Наедине с футболом. - 1977.Сборная матчей.

    Посмотреть полное описание