Всеволод Бобров

Единство противоположностей

Автор:
Салуцкий Анатолий
Источник:
Издательство:
Глава:
Единство противоположностей
Виды спорта:
Футбол, Хоккей
Рубрики:
Персоны
Регионы:
РОССИЯ
Рассказать|
Аннотация

Историю советского хоккея с шайбой чередою блестящих побед писали и продолжают писать сотни прекрасных игроков и тренеров разных поколений: благодаря их коллективным усилиям наш хоккей прочно занял ведущее положение в мире. Но, пожалуй, особое место в этом популярнейшем виде спорта занимают два

Единство противоположностей

Историю советского хоккея с шайбой чередою блестящих побед писали и продолжают писать сотни прекрасных игроков и тренеров разных поколений: благодаря их коллективным усилиям наш хоккей прочно занял ведущее положение в мире. Но, пожалуй, особое место в этом популярнейшем виде спорта занимают два человека, чьи фамилии хорошо известны всему хоккейному миру, – Всеволод Бобров и Анатолий Тарасов. Их вклад в развитие хоккея не менее значителен, чем достижения других выдающихся советских хоккейных авторитетов. Но дело еще и в том, что такие яркие, незаурядные личности, как Бобров и Тарасов, в тесном, можно сказать, неразрывном переплетении своих спортивных судеб, подобно двум разноименным полюсам магнита, создавали вокруг молодого, только вставшего на ноги хоккея с шайбой сильнейшее поле притяжения.

Они не походили друг на друга. Кроме того, использовать расхожую спортивную терминологию и называть их «друзьями-соперниками» означало бы довольно далеко уйти от истины: в спорте они были просто соперниками, даже в те периоды, когда находились в составе одной команды, потому что каждый из них обладал ярко выраженными чертами лидера. Они нередко придерживались различных точек зрения, проповедовали разные игровые, тренерские и педагогические концепции. И все же эти два во многом противоположных человека составляли диалектическое единство – их вечный спортивный спор порой позволял нашему хоккею находить наиболее верные пути развития. Словно подчиняясь знаменитому принципу дополнительности, который сформулировал датский физик Нильс Бор и который распространяется за пределы точных наук, они взаимодополняли друг друга, вместе способствуя созданию целостного, полнокровного стиля советского хоккея, вобравшего в себя лучшие черты этой популярнейшей игры.

Да, у них были разные, очень разные характеры. И жили они по-разному. Даже в детстве.

Всеволод Бобров вырос в большой рабочей семье, в относительном достатке. В трудные двадцатые-тридцатые годы Бобровы не могли полностью обеспечить себя всем необходимым, жили скромно, однако и нужды они не знали. Кроме того, Сева, которого в дружной семье ласково называли «Всевочка», рос в лоне отцовской и материнской заботы, под покровительством старшего брата.

Иначе сложилось детство у Анатолия Тарасова. Он родился в семье бухгалтера в 1918 году в Москве, неподалеку от Петровского парка, где впоследствии был построен стадион «Динамо». Но отца Анатолий почти не помнил, потому что в девять лет он и его младший брат Юрий остались сиротами. Детство Тарасова прошло в трудах и заботах, в очередях за хлебом и за сметаной, из которой братья сами сбивали масле. Руки у маленького Юрки постоянно, даже в дни каникул, оставались в чернильных пятнах – эти кляксы были не следами школьного прилежания, а остатками чернильного карандаша, которым писали помер в очереди за продуктами. Старший брат посылал младшего занимать несколько очередей, поскольку нормы выдачи были маленькими.

Все эти хозяйственные обязанности, а также приготовление обеда полностью лежали на братьях, потому что мама, Екатерина Харитоновна, в полторы смены работала швеей-мотористкой и у нее не оставалось ни сил ни времени на домашние хлопоты. Много десятилетий спустя, когда Анатолий Владимирович Тарасов стал президентом клуба «Золотая шайба», он не уставал внушать своим юным воспитанникам: – Не умеешь кашку-малашку варить, не знаешь, что такое борщ сварить – это плохо!

Сам Анатолий Владимирович гордится тем, что девяти лет от роду уже умел варить щи, и, видимо, считает, что личный опыт – это высшая истина, вне зависимости от меняющихся условий жизни.

Детство Всеволода Боброва прошло в маленьком Сестрорецке, в постоянном общении с природой. Он очень любил цветы и, особенно, птиц. Сам смастерил небольшую западню – клетку с палочкой-подставкой и летом на рассвете иногда исчезал из дому, отправлялся в лес ловить птиц – только певчих, в основном щеглов и клестов, чижей, чтобы затем приручить их. Птицы жили в квартире Бобровых на маленьком балкончике, в открытых клетках, а один чиж даже свил в клетке гнездо и сам прилетал в нее в течение нескольких лет. Эту любовь к певчим птицам, не говоря уже о страсти к голубям, Всеволод пронес через всю жизнь. В конце сороковых годов, когда он жил на Соколе один, по-холостяцки, холодильник в его квартире нередко бывал пустым. Но зато Бобров никогда не лепился съездить на птичий рынок за Рогожской заставой, чтобы купить корм для птиц, которых держал. Правда, в конце жизни Всеволода Михайловича певчие птицы уступили место говорящим: в квартире Боброва поселился большой и говорливый попугай какаду.

Анатолий Тарасов в детстве тоже ловил птиц. Вместе с младшим братом они зимой устраивали в районе Лианозова так называемые точки – маленькие полянки в лесу, посыпанные песком, который ребята старательно таскали еще с осени. На эти точки на приколе сажали какую-нибудь пойманную птицу – обычно снегиря, чижа, иволгу или чечетку, а рядом под большой сетью сыпали зерно.

В морозы, когда с лесным кормом было плохо, пернатые охотно слетались на точки поклевать – и тут их накрывали сетью.

Пойманных птиц выпускали прямо в комнату, где порой жили сразу до ста снегирей, чижей. Младший брат сачком периодически отлавливал нескольких птиц и отправлялся продавать их на птичий базар у Белорусского вокзала, в районе Палихи.

Впрочем, чаще братья ловили птиц на точке, устроенном вблизи дома, на том месте, где сейчас размещается Малое поле стадиона «Динамо». А в Лианозово ездили в тех случаях, когда хотели поймать птиц получше, в частности синиц. Правда, синицы были птицами неудобными: они отчаянно, в тщетной надежде вылететь на волю бились об оконные стекла и порой погибали.

Потом братья стали заниматься разведением кроликов. «Очень доходная статья, необыкновенно!» – вспоминает Анатолий Владимирович. Мясо шло в пищу, шкурки снимали, сушили, и Юра их продавал. Кроликов держали в маленьком квартирном чуланчике – сразу восемьдесят животных. Конечно, никаких металлических поддонов у Тарасовых не было, а потому со второго этажа все капало в чулан первого этажа, дом пропах кроликами. Однако никто из соседей не жаловался: все знали, что Тарасовы живут трудно, порой впроголодь, и сочувственно относились к стремлению сыновей помочь матери.

В раннем детстве Всеволод Бобров перенял у отца, работавшего разметчиком на сестрорецком заводе имени Воскова, любовь к мужскому рукоделию: он обожал сам что-то мастерить, прилаживать. Анатолий Тарасов тоже прошел школу трудового воспитания. Летом он постоянно посещал районные пионерские лагеря, которые открывали в дни каникул на московском стадионе Юных пионеров. Там девочек учили шить и вязать, а мальчиков обучали сколачивать скамейки, плести авоськи, шпагаты, хоккейные мячи. В дополнение к этому Анатолий научился плести очень хорошие, с волосяным окончанием пастушьи кнуты и хлысты.

Любопытно, что детское увлечение спортом и у Всеволода Боброва и у Анатолия Тарасова связано с… пирожными. Однако и в данном случае нетрудно обнаружить весьма заметную разницу в том, как протекали их ранние годы. Когда маленький Сева забивал голы на хоккейном поле, мама покупала ему пирожные – по числу забитых мячей. А у Тарасова все обстояло иначе. Он начал заниматься спортом в «Юном динамовце», где и получил путевку в большой хоккей. Однако одной из веских причин, побудивших Анатолия записаться в секцию, помимо любви к спорту было стремление… досыта поесть. Он знал, что после тренировки ему дадут талон в динамовский буфет и что на этот талон можно не только как следует покушать, но также купить для мамы два пирожных. Мама очень любила эклеры, и Анатолий Тарасов регулярно приносил их Екатерине Харитоновне. А вскоре после возвращения с работы мама уже обнаруживала на столе четыре эклера или наполеона – в «Юный динамовец» записался и Юра Тарасов.

Жизненные линии Всеволода Боброва и Анатолия Тарасова стали сближаться, пожалуй, лишь в отроческом возрасте, когда оба они начали работать учениками слесарей на заводах.

В юношеской команде московского «Динамо» по хоккею с мячом Анатолий Тарасов почти сразу же стал капитаном. Он обладал истинно спортивным характером – был очень инициативным, самолюбивым и честолюбивым, с ярко выраженными чертами лидера. Кроме того, Тарасов с юных лет отличался склонностью к творческому, а не формальному восприятию тренерских наставлений, и это тоже выделяло его среди товарищей, неизменно выдвигало на первые места. Не случайно именно Анатолий Тарасов стал капитаном юношеской сборной команды Москвы по хоккею, в которой играли такие сильные и впоследствии известные спортсмены, как Ченлинский, Артемьев, Розов, Вениамин Александров (отец Вениамина Вениаминовича Александрова, прославленного хоккеиста шестидесятых годов, многократного чемпиона мира и олимпийских игр).

Эти лидерские качества в сочетании с творческим подходом к спортивным занятиям вполне логично привели Анатолия Тарасова к тому, что он уже в двадцать семь лет, раньше, чем кто бы то ни было из его сверстников, стал тренером команды мастеров.

Однако здесь следует напомнить о том, какой была роль тренера в то, уже не близкое, время и как спортсмены переходили в «тренерскую категорию».

До 1935—1936 годов, до создания команд мастеров, в советских футбольно-хоккейных коллективах тренеров не было вообще. Каждую неделю, обычно по пятницам, во всех клубах собиралось бюро секции, в которое входили старожилы клуба, наиболее авторитетные игроки и, конечно, болельщики. Те бескорыстные болельщики-энтузиасты, которые по воскресеньям, в игровой день, брали с собой небольшие сверточки с бутербродами и отправлялись на стадион, чтобы наблюдать за матчами всех пяти клубных команд – с девяти часов утра и до девяти часов вечера. Они поименно знали всех футболистов и хоккеистов, славились своей объективностью и помогали вовремя замечать молодых способных спортсменов, передвигая их из пятой команды в четвертую, из четвертой в третью и так далее. Кстати говоря, именно таким путем попали в ворота первых клубных команд, а затем и в большой спорт Анатолий Акимов и Владимир Веневцев.

На заседании бюро секции определяли составы команд – от первой до пятой. А все игроки томительно ждали за дверьми «священной комнаты», где заседало бюро, за какую команду их поставят играть в очередном туре. Такой порядок существовал во всех клубах, и в частности в «Металлурге», за который рядовыми игроками выступали Борис и Виталий Аркадьевы. Они, правда, входили в бюро секции, однако решающую роль там играли вовсе не Аркадьевы, а старший брат Всеволода Блинкова авторитетнейший Константин Блинков, главный бухгалтер завода «Серп и молот», а также знаменитый Федор Селин, закончивший Московское Высшее техническое училище имени Баумана и работавший на «Серпе» начальником фасонно-литейного цеха.

Бюро секции пользовалось во всех клубах огромным, непререкаемым авторитетом, и поэтому вопрос о тренерах практически не вставал. А непосредственно во время матчей тренерские функции поручали выполнять капитану.

Но когда было принято решение о создании команд мастеров и проведении чемпионатов страны, вполне естественно возникла необходимость в тренерах – на первых порах не только и не столько в целях руководства тренировками, сколько для того, чтобы представлять команды в вышестоящих спортивных организациях. Но профессиональных тренеров в то время в СССР не было. И закономерпо, что тренеры были не назначены, а… выбраны. В каждом коллективе ими стали наиболее уважаемые, грамотные игроки, такие, как Борис Аркадьев, Аркадий Чернышев, Михаил Якушин, Константин Квашнин, Виктор Дубинин, и другие известные футболисты и хоккеисты того времени. Но став тренерами в весьма молодом возрасте, подавляющее большинство из них не прекратили выступать за свои команды – так возник своеобразный и очень широко распространенный в тридцатые-сороковые годы институт играющих тренеров. Исчезнувший впоследствии, он напоминает нам о романтическом периоде становления советского спорта, когда превыше всего ценились не жесткие тренерские установки, а инициатива каждого игрока.

В тот же период при Московском институте физической культуры была создана Высшая школа тренеров, куда зачислили большую группу наиболее грамотных, образованных игроков, которых рекомендовали различные спортивные клубы. Именно первые выпуски ВШТ дали нашему спорту целую плеяду выдающихся тренеров, впоследствии приведших своих учеников на мировые и олимпийские пьедесталы почета.

Играющие тренеры (или тренирующие игроки, что одно и то же) появились сначала в футболе и с некоторым запозданием – в хоккее, где одними из первых эти функции стали выполнять динамовец Михаил Якушин и армеец Павел Короткое, работавший в Военно-воздушной академии имени Жуковского. Но если в футболе того периода ощущался острейший дефицит наставников для команд, то о хоккее с мячом и говорить не приходится: здесь трудности с тренерами были особые.

Что же касается родившегося в 1946 году хоккея с шайбой, то в этом новом виде спорта абсолютно все тренерские места поначалу были вакантными, потому что готовыми специалистами канадского хоккея мы не располагали.

Анатолий Тарасов перед войной играл в футбол за дубль команды ЦДКА и даже провел около десяти матчей в ее основном составе. В частности, он должен был выступать в несостоявшейся встрече 22 июня 1941 года с киевским «Динамо» в столице Украины. Однако хорошего футболиста из Тарасова явно не получалось: ему не хватало стартовой скорости. И совсем другое дело – хоккей с мячом. Здесь Тарасов благодаря своему фантастическому, поистине не знавшему границ трудолюбию добился заметных успехов и прочно занял место в основном составе. Поэтому Анатолий Владимирович считал себя в основном не футболистом, а хоккеистом. И со свойственным ему чувством нового, что называется, «на ура» воспринял хоккей с шайбой.

Но поскольку в сезоне 1946 года Тарасов тренировал футболистов команды ВВС, вполне логично, что ему предложили возглавить и «шайбистов» этого клуба. Предложение Тарасов принял охотно и с энтузиазмом принялся осваивать новый вид спорта – в первом чемпионате СССР его команда чуть-чуть не вошла в число призеров, в решающем матче помешал внезапный выход на ледовую площадку Всеволода Боброва, о чем уже шла речь ранее.

А потом у команды ВВС появился новый влиятельный шеф, отношения с ним у Анатолия Тарасова не сложились, и он вернулся в армейский коллектив. Но в это же самое время из ЦДКА ушел хоккейный играющий тренер Павел Короткое и в клубе встал вопрос: кто будет наставником «шайбистов»?

Предложение сделали пятерым ведущим игрокам: Всеволоду Боброву, Александру Виноградову, Евгению Бабичу, Андрею Старовойтову и Анатолию Тарасову. Первые трое отказались, поскольку были в расцвете хоккейного таланта и жаждали только одного – играть и играть. А тренерство, по тогдашним понятиям, налагало определенные и не совсем приятные обязанности: надо было что-то писать, куда-то ходить, перед кем-то отчитываться, выступать на каких-то заседаниях и так далее и тому подобное. Между тем в спортивной среде того времени наибольшим почетом пользовались талантливые игроки, а не способные тренеры. О своем будущем почти никто из хоккеистов не задумывался, они всем сердцем, беззаботно отдавались любимой игре, перед матчами у них, как говорится, в груди горело, они рвались на лед и не хотели обременять себя никакими обязанностями, которые могли хоть частично затмить удовольствие от ледовых сражений. Тренерство среди них безусловно считалось обузой.

Отказался от предложения стать тренером и Андрей Старовойтов, который в то время работал в Военно-политической академии.

А Тарасов с удовольствием согласился, поскольку это полностью совпадало с его устремлениями.

Впервые Анатолий Владимирович стал тренировать еще в возрасте девятнадцати лет, когда учился в Высшей школе тренеров, созданной в Московском инфизкульте, куда его направило общество «Динамо». Три-четыре раза в неделю Тарасов ездил из Москвы в Загорск – он занимался с футбольной командой одного из заводов этого подмосковного города, где находится знаменитая Троице-Сергиевская лавра. Таким образом теоретические знания, которые Михаил Давидович Товаровский излагал слушателям ВШТ на лекциях, Анатолий Тарасов немедленно пытался проверить на практике. Впоследствии, когда сам Анатолий Владимирович стал преподавать в школе тренеров, он неизменно советовал своим слушателям поступать так же.

Кроме того, Тарасов, еще будучи простым игроком, проявлял несомненные организаторские способности и постоянно пытался давать товарищам советы, как играть. В отличие от других хоккеистов, он держался в команде несколько обособленно, словно заранее уже представлял себя в роли тренера. Собственно говоря, все это, вместе взятое, и послужило для Бориса Андреевича Аркадьева основанием порекомендовать Тарасова в наставники создававшейся команды ВВС. И этот, пусть кратковременный, опыт работы в коллективе летчиков тоже был для Тарасова плюсом. Собственное желание Анатолия Владимировича стать тренером армейского коллектива подкреплялось объективными данными, его несомненной способностью к тренерской работе.

По была еще одна, глубоко личная, причина, побуждавшая Тарасова перейти на тренерское поприще. Как у Всеволода Боброва, сущность внутреннего устройства Анатолия Тарасова была такой, что постоянно подталкивала его занять в коллективе лидирующее положение. Подобно Боброву, он хотел во что бы то ни стало быть первым. Это жгучее, никогда не ослабевавшее стремление норой заставляло его поступать вопреки собственным сомнениям и даже доводам разума. В этой любви, в этой страсти к лидерству он был не волен.

Но в хоккее с шайбой первым, безусловно, был Всеволод, в этом ни у кого не закрадывалось сомнений, в том числе и у Тарасова. Хотя они играли в ЦДКА в одной тройке, все понимали, что центральному нападающему Тарасову при Боброве и Бабиче на флангах приходится очень легко, противники его почти не опекали, основное внимание уделяя крайним нападающим[21].

И действительно, когда эта тройка распалась, новое звено Анатолия Тарасова ничем особым не прославилось и в хоккейную историю не вошло.

Итак, на хоккейной площадке Анатолий Тарасов явно оказался в тени славы Всеволода Боброва, и это угнетало его – характер лидера, стремление к первенству не позволяли смириться с создавшимся положением. Зато как тренер Тарасов считал себя выше Боброва: за плечами у Анатолия Владимировича уже была ВШТ, он был старше, да и к тактике хоккея он проявлял гораздо больший интерес, чем остальные игроки, полностью увлеченные лишь самим процессом игры.

Будущее показало, что Анатолий Владимирович сделал в тот момент правильный жизненный выбор: именно на тренерском поприще в наибольшей степени раскрылись его способности, хотя на протяжении нескольких послевоенных лет Тарасов продолжал быть тренером играющим и приносил немало пользы армейской команде не только тренерским словом, но также непосредственно клюшкой.

Но всегда, всю жизнь Анатолий Владимирович Тарасов, полностью признавая выдающиеся хоккейные заслуги Всеволода Боброва, в то же время отрицал его тренерские способности. Это явилось закономерным следствием ситуации, возникшей еще в 1947 году, когда Бобров и играющий тренер Тарасов были в составе одной армейской тройки.

Объективность и самолюбие как бы пришли к удобному, кажется, справедливому компромиссу: слава игрока – одному Боброву, слава тренера – одному Тарасову.

Даже после смерти Всеволода Михайловича на свадьбе его приемной дочери, которая, кстати, вышла замуж за сына Вениамина Александрова[22], Анатолий Владимирович Тарасов произнес торжественный тост в память Боброва, подытожив свое выступление словами: – За выдающегося хоккеиста!

И все.

Но как обстояло дело в действительности: был ли Всеволод Бобров только великолепным игроком или отличным тренером тоже? Ответ на этот вопрос очень важен для того, чтобы в полной мере попять, какое влияние оказал Всеволод Бобров на развитие советского хоккея.

Всеволод Бобров приехал в Москву, находясь в том своеобразном психологическом состоянии, которое в просторечье принято называть поведением «великовозрастного ребенка». Высокого роста, прекрасно развитый физически, он, по существу, действительно оставался ребенком но своему восприятию мира, поскольку знал в этом мире лишь одно – самозабвенную игру в футбол и в хоккей – и ни о чем другом, кроме спорта, даже не помышлял.

Но в спорте Всеволод Бобров безусловно был гениален. А истинная гениальность физического развития, как свидетельствуют факты, непременно сочетается с незаурядностью натуры в целом. К этому выводу на основании огромного фактического материала пришел, в частности, известный советский ученый, профессор медицины Иван Михайлович Саркизов-Серазини. Профессор был абсолютно убежден в том, что в самых высших проявления» своих качеств человек един и гармоничен: гениальный разум должен сочетаться с отменными физическими данными, а наиболее выдающиеся атлеты должны быть незаурядными личностями[23].

Как одно из подтверждений своего первого постулата Саркизов-Серазини приводил пример великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина, о котором современники писали: «Натура могучая, Пушкин и телесно был отлично сложен, строен, крепок». А второе утверждение профессор иллюстрировал фактами из жизни знаменитого русского борца Ивана Поддубного, которого знал лично.

Какой бы спорной ни казалась на первый взгляд эта точка зрения, факты частенько подтверждают ее: когда рассеивается ореол сиюминутной славы, окружающей атлетов во время выступлений на стадионах, а их спортивные подвиги из повседневных болельщицких споров перекочевывают на страницы истории, то каждый раз выясняется, что в народной памяти по-настоящему остались имена лишь тех атлетов, которые были незаурядными личностями. Это относится, в частности, к футболистам братьям Старостиным, к штангисту Юрию Власову, к боксерам Николаю Королеву и Геннадию Шаткову, ко многим другим. И именно эти-то атлеты, как со всей очевидностью обнаруживается с исторической дистанции, были в спорте самыми выдающимися.

Все это, безусловно, можно сказать и о Всеволоде Боброве.

Оказавшись в непривычном для него большом спорте, Бобров начал активно впитывать в себя то новое, что открылось перед ним. Четырьмя десятилетиями раньше его отец Михаил Бобров, простой деревенский парень, очень быстро стал сознательным питерским пролетарием, а потом квалифицированным инженером. И подобно своему отцу, Всеволод из приехавшего в столицу увальня за несколько лет превратился в фигуру, заметную не только на хоккейно-футбольных полях, как, скажем, Иван Кочетков, но также в спортивной среде в целом и в кругах московской художественной интеллигенции, где чувствовал себя непринужденно, раскованно. Благодаря высокой внутренней культуре он сумел избежать так называемой «звездной болезни», но в то же время его самосознание сильно выросло. Не только окружающие, но и сам Бобров твердо усвоил, что благодаря своим исключительным врожденным способностям он в футболе и в хоккее является для всех непререкаемым, истинным авторитетом. И это наделило его той спокойной, не требующей ежеминутных самодоказательств и самоподтверждений уверенностью, какая позволяет человеку не суетливо, с достоинством шагать по жизни.

Страстный футболист и хоккеист, Всеволод Бобров, подобно многим своим друзьям тех лет, не задумывался о будущем и, как уже говорилось, в 1947 году отверг предложение стать играющим тренером команды ЦДКА по хоккею с шайбой. Конечно, поступил он правильно, потому что в свои неполные двадцать пять лет, в ниагарском водопаде внезапно обрушившейся на него великой славы Всеволод вряд ли сумел бы стать настоящим наставником команды и верно руководить своими товарищами, которые намного превосходили его по спортивному стажу и жизненному опыту.

Но в 1950 году, то есть спустя всего три года, когда Всеволоду Боброву вторично сделали предложение стать тренером, это был уже совершенно иной человек – повзрослевший не пропорционально количеству прошедших лет, а в соответствии с тем особым положением, какое он занял в советском спорте.

Первоначально Всеволод Бобров стал играющим тренером в хоккейной команде ВВС – после гибели в авиационной катастрофе Бориса Бочарникова. А несколько позже, когда из клуба летчиков ушел Гайоз Джеджелава, Бобров возглавил и футбольный коллектив ВВС.

Теперь он был человеком, обладавшим определенным жизненным опытом и огромными практическими спортивными знаниями. Кроме того, годы, проведенные в футбольной команде ЦДКА под руководством Бориса Андреевича Аркадьева и в хоккейной команде армейцев под руководством Анатолия Тарасова, не прошли для Боброва даром. Он очень многое почерпнул у обоих тренеров и сформулировал для себя вполне определенные, совершенно четкие тренерские критерии и концепции, которых строго придерживался впоследствии всю жизнь.

Борис Андреевич Аркадьев, как истинный сын актера русского театра, проповедовал в футболе точку зрения, аналогичную «идеям Станиславского». Он особо ценил исполнительское мастерство игроков и необычайно бережно относился к их врожденным талантам, на основе которых и творил свой футбол, богатый тактическими новинками. Он поощрял инициативу игроков, а во время тренировок терпимо относился к тому, что некоторые футболисты, например Федотов, Бобров и Кочетков, спустя рукава выполняли его указания. Аркадьев придерживался мнения, что лучшие спортсмены на занятиях вправе оттачивать свой талант, а не соревноваться с посредственностями в таких промежуточных для футбола упражне-ниях, как, скажем, поднятие штанги или бег спиной назад. И когда Аркадьев видел, что после официального окончания тренировки Бобров и Федотов оставались на поле и принимались с упоением «стучать» по воротам из всех мыслимых и немыслимых положений, это вполне компенсировало для тренера их малое усердие в чем-то другом.

Анатолий Владимирович Тарасов относился к совершенно другому типу тренеров, о которых так писал в своей книге «Центральный круг» Валентин Иванов: «Любую мелочь он готов объяснять и повторять хоть тысячу раз, пока не уверится, что его поняли и с ним согласились. И от своего, даже в пустяке, он не отступится, ни за что на свете… На установке он проигрывал за каждого его партию и старался внушить игроку во всех подробностях, что он должен делать, если противник сыграет так, или эдак, или изберет третий путь»[24].

Тарасов воспринимал хоккей с бухгалтерской точностью, как неумолимо строгую систему заранее запланированных неожиданных для противника действий.

Анатолий Владимирович всегда был очень творческим человеком, и в его голове непрестанно рождались новые тактические хоккейные ходы – наподобие уже упоминавшегося «слепого паса». Он смело, как показали дальнейшие события, даже революционно задумал трансформировать «шайбу», конструируя игру в соответствии со своими тренерскими замыслами. При этом игроки-исполнители чаще всего служили для Тарасова лишь «материалом», из которого тренер создавал свой хоккей. Естественно, он старался подбирать в команду тех спортсменов, которые по возможности полнее соответствовали бы его тренерскому идеалу. Но в некоторых случаях, когда речь шла о хоккеистах особо талантливых, однако игравших и тренировавшихся не по заданной схеме, Тарасов во имя интересов команды «подправлял» этих игроков, выражаясь плотницким языком, «подгонял их по месту»[25].

Но поскольку речь шла о материале не древесном, а человеческом, этот процесс порой сопровождался немалыми сложностями и даже конфликтами.

И самая первая «сложность», встретившаяся на тренерском пути Анатолия Тарасова, состояла в том, что в его команде играл Всеволод Бобров.

Много позже, вспоминая о периоде конца сороковых – начала пятидесятых годов, Анатолий Владимирович вполне искренне говорил: – Моему глазу импонировала работоспособность. Человек трудится, трудится, трудится… Мое представление было таким: тот, кто здорово тренируется, должен и играть хорошо. Такой закон был у Аркадьева[26], у меня долгие десятилетия – такой же закон: кто крепко тренируется, тот наверняка будет играть!

А Бобров вышел в первом матче, просто брал мяч и забивал – и все! Потому что – еще раз повторяю – игрок ценился за большую работоспособность, за умение сыграть в классический пас, за умение в обороне подстраховать. А Бобров с первого раза такое впечатление не произвел.

Анатолий Владимирович искренне, свято был убежден, что только трудолюбие и спортивное прилежание способны сформировать настоящего спортсмена. Вряд ли кто-либо отважится оспаривать такое утверждение. Однако проблема заключается в том, как понимать эти трудолюбие и прилежание – как понимал их Тарасов, требовавший от своих подопечных одинакового усердия абсолютно во всех элементах тренировок, или же как понимал их Бобров, предпочитавший трудиться до седьмого пота, отрабатывая прорывы и броски по воротам?

Именно в этом разночтении и состояло главное противоречие между молодым тренером и молодым, но уже очень маститым спортсменом.

Да, Всеволод Бобров был для Тарасова загадкой. Но суть дела заключалась в том, что Тарасов, хотя и стал тренером, все еще продолжал смотреть на Боброва глазами партнера по тройке и рядового игрока, привыкшего отстаивать свое место в команде исключительно отменным усердием на тренировках. И в этом Тарасов заметно отличался от Бориса Андреевича Аркадьева, который был посредственным футболистом, но сумел быстро отрешиться от своих «окопных» взглядов полевого игрока и смотрел на Боброва глазами тренера.

Правда, у Анатолия Тарасова положение было не простым: молодому наставнику все время приходилось что-то доказывать своим подопечным. Но поскольку по классу игры он уступал некоторым из них, то стремился наверстать упущенное трудолюбием и физической подготовкой. Тарасов сам делал все упражнения, которые предлагал выполнить другим, и делал их в два, в три раза интенсивнее. Он приходил на тренировки раньше всех и уходил последним. Он заставлял себя опережать всех, и прежде всего неформального лидера команды Боброва, «в сумме слагаемых»[27].

И если Всеволод занимался на льду четыре часа в день, то Анатолий тренировался по шесть-восемь часов. Если то, что делал Бобров за одно занятие, условно принять за единицу, то Тарасов выполнял объем работы, равный по меньшей мере двум единицам.

«Я должен был опережать его, чтобы завоевать его авторитет» – это слова Анатолия Владимировича Тарасова.

Но на деле происходило обратное: Бобров тоже не мог понять Тарасова, который, по его мнению, «сам потел впустую и напрасно заставлял также потеть других». Бобров придерживался точки зрения, которая очень точно выражена словами Валентина Иванова в его книге «Центральный круг»: «Развивать силу и выносливость (разумеется, до определенных пределов) куда проще, чем технику и тактическое мышление». Всеволод впадал в другую крайность: признавал только искрометную игру и предпочитал делать в спорте лишь то, что ему нравилось, ошибочно считая, будто такой принцип, который приносил полный успех лично ему, пригоден и для других спортсменов.

В итоге отношения в футболе с тренером Аркадьевым и в хоккее с тренером Тарасовым у Всеволода Боброва складывались совершенно по-разному. И это в немалой степени отразилось на том, что именно почерпнул Бобров у своих наставников. Он считал необходимым во многом подражать Аркадьеву. И последующая тренерская практика Всеволода Михайловича полностью подтвердила, что он придерживался педагогических концепций своего футбольного тренера Бориса Андреевича Аркадьева. Однако и паука Тарасова пошла на пользу: Бобров четко осознал, но какому пути ему идти не следует.

Из всего вышеизложенного вовсе не надо делать вывод, будто точка зрения Всеволода Боброва была более верной, чем позиция Анатолия Тарасова, или наоборот. Речь идет лишь о том, что Бобров и Тарасов придерживались различных тренерских концепций, причем каждая из них имела право на жизнь, у каждой были свои сильные и слабые стороны. И необходимо повторить, что именно в споре этих концепций, как и в столкновении других столь же интересных мнений, рождался общепризнанный во всем мире единый стиль советского хоккея.

Но в свете этих фактов особенный интерес приобретают строки из книги Анатолия Фирсова «Зажечь победы свет»[28], где знаменитый хоккеист пишет: «Из армейского гнезда вышли в большой спорт многие поколения талантливейших хоккеистов-от Александра Виноградова и Всеволода Боброва, от Евгения Бабича и Григория Мкртычана, от Николая Сологубова, Дмитрия Уколова, Генриха Сидоренкова и Николая Пучкова, от Александра Альметова и Вениамина Александрова, от Константина Локтева и Виктора Кузькина до Владимира Викулова и Валерия Харламова. И каждый из них прошел школу Тарасова» (курсив мой. – А. С). Историческая правда развития советского хоккея с шайбой не подтверждает мнение о том, что Виноградов, Бобров и Бабич «прошли школу Тарасова». У Анатолия Владимировича Тарасова немало крупных заслуг перед советским хоккеем, и нет необходимости добавлять к ним заслуги несуществующие, внося путаницу в умы молодых поколений болельщиков, которые знакомятся со спортивным прошлым по мемуарам.

Когда Всеволод Бобров стал тренером, в отличие от Анатолия Тарасова ему не пришлось «работать на авторитет». Он брал в руки клюшку, показывал, что и как надо делать с шайбой, и этот наглядный пример становился аксиомой, не требующей ни пояснений, ни доказательств, поскольку исполнение было совершенным. Поэтому уважение игроков к Боброву, все делавшему лучше их, постоянно возрастало. Вдобавок занятия, которые проводил Всеволод в период чемпионатов, содержали большое количество двусторонних игр, что тоже очень нравилось хоккеистам.

Спортсмены-летчики жили на своей маленькой базе в Тушине и после завтрака сразу выходили на лед. Бобров практически не контролировал игроков, стремился сделать их своими единомышленниками, полностью рассчитывая не столько на сознательность своих подопечных, сколько на их любовь к хоккею, которую старался подогреть игровым стилем тренировок. Всеволод по складу своей натуры всегда – и в спорте и в жизни – оставался человеком вольницы, вихря, а потому занятия со спортсменами не втискивал в жесткие регламентированные рамки[29].

И сам тренировался, как все: он очень любил работать с вратарями, оттачивая броски, и посвящал этому занятию львиную долю времени.

Но особенно нравились игрокам ВВС разборы, которые Бобров устраивал после каждой игры. Хвалил Всеволод Михайлович редко, однако и критика его была не разносной. Он просто указывал абсолютно каждому хоккеисту на его ошибки в конкретных ситуациях, которые воспроизводил с фотографической точностью. Павел Жибуртович вспоминает, что даже после победных игр с сильными соперниками Бобров все равно в обязательном порядке делал всем советы-замечания. И в этой связи приводит слова одного из динамовских тренеров последующего поколения, который говорил, что предпочитает формулировать недостатки лишь в общем виде, без персональных замечаний, поскольку это, мол, травмирует игроков.

Между тем игроков команды ВВС замечания Боброва не только не травмировали, а, наоборот, побуждали тренироваться еще упорнее, хотя их почти не контролировали. И непреложный факт заключается в том, что все три года, пока Всеволод Михайлович Бобров тренировал команду ВВС, она неизменно становилась чемпионом страны по хоккею с шайбой.

Когда Бобров в 1965 году пришел старшим тренером в хоккейную команду московского «Спартака», он сказал близким друзьям: «Дайте мне три года, и мы обыграем армейцев». Как сложились дела в действительности, подробно описывает в своей книге «Я – центрфорвард» Вячеслав Старшинов: «На третий год его работы в «Спартаке», в 1967 году, мы стали чемпионами страны. Но дело не только в этом. Чемпионами мы стали и в 1962 году. Но тогда это была счастливая случайность, а теперь объективная закономерность. В продолжение этих трех лет постоянно менялся облик команды. Резко повысилась дисциплина в быту и особенно дисциплина на поле. Сколько раз в те времена писалось и говорилось о чуть ли не хулиганских действиях спартаковских хоккеистов на площадке! С приходом Боброва нервная драчливость молодых спартаковцев ушла в прошлое… До Боброва наши успехи во встречах с ЦСКА, лидером советского хоккея, были в общем-то случайны. Ибо до 1967 года и тактическая зрелость, и техническая оснащенность, и физическая подготовка «Спартака» были, конечно, ниже армейского уровня. Всеволод Михайлович настойчиво строил новый ансамбль. И он создал вторую команду экстра-класса в нашей стране, поднял «Спартак» на уровень ЦСКА»[30].

У футбольного коллектива ВВС, который в 1951 году возглавил Бобров, дела шли хуже. Однако нельзя полностью винить в этом тренера, поскольку на зеленых полях конкурировать с такими сильнейшими командами, как ЦДКА и «Динамо», летчикам было трудно, в целом их состав уступал конкурентам по классу. Но ведь известно немало случаев, когда прекрасные тренеры не могли обеспечить своим командам должных успехов в силу целого ряда привходящих причин. Не повезло и Всеволоду, хотя как наставник команды он проявил себя с самой лучшей стороны.

В этой связи небезынтересен рассказ одного из самых уважаемых и авторитетных советских футбольных арбитров, председателя Всесоюзной коллегии судей, судьи международной категории Николая Гавриловича Латышева. Весной 1951 года, когда все команды мастеров традиционно проводили на Черноморском побережье Кавказа предсезонную подготовку, там же, в районе Сочи, собрались на свои сборы и арбитры, которым предстояло обслуживать чемпионат страны. Пока футболисты тренировались, судьи занимались на семинарах.

В середине пятидесятых годов был введен строгий порядок, при котором арбитры в период предсезонной подготовки команд должны читать футболистам лекции о правилах игры, а затем принимать у них экзамен. Но в 1951 году такого порядка еще не существовало, и лишь два-три наставника исключительно по собственной инициативе обращались к судьям с просьбами выступить перед коллективом футболистов. Среди них был и Всеволод Бобров, который приглашал арбитров, во-первых, в воспитательных целях, чтобы убедить своих подопечных в объективности судей, в их равной расположенности ко всем командам, а во-вторых, для того, чтобы игроки в простейших ситуациях по незнанию не нарушали правил.

И однажды Николай Гаврилович Латышев по просьбе Боброва отправился в команду ВВС.

Летчики тренировались на небольшом аэродромчике в районе реки Сочинки, где приземлялись самолеты местных авиалиний ПО-2 и где было построено маленькое здание аэрофлотовского вокзала. В этом здании, в большой комнате, где стоял биллиардный стол, футболисты занимались теорией. Там же Бобров давал установки перед тренировочными играми. Латышев как раз и попал на одну из таких установок и попросил у тренера разрешения присутствовать на ней. Всеволод Михайлович, конечно, не возражал. Вот что рассказывает Николай Гаврилович Латышев о той памятной для него встрече с Бобровым-тренером: – Я не представлял себе, что Бобров может быть тренером. Он в ЦДКА не выделялся какой-то руководящей ролью: там были такие игроки, как Федотов, Николаев. Но когда я пришел к Боброву на сборы команды ВВС, то сразу увидел, что он стал гораздо серьезнее, чем в то время, когда был просто футболистом. Хотя совсем немного времени прошло, меня поразило, каким уважением он пользовался среди футболистов. Я, признаться, ожидал панибратства. Но нет, его слово – закон! Я решил остаться на установку перед игрой. Бобров так грамотно, на мой взгляд, давал наставления и указания, что я был поражен. Его слушали очень внимательно. Во-первых, уважение к нему как к игроку… Молодежь на него, видимо, молилась как на игрока. А ему было всего двадцать девять лет. Авторитет футболиста скрывал его возраст. Я думал: откуда же он стал таким тренером? Откуда у него такой хороший тренерский навык? Ведь в школе тренеров он не учился. Видимо, у него к этому делу были особые способности. Ведь он в спорте вообще отличался: скажи ему – играть в теннис, он и в теннисе стал бы чемпионом. И вот тонкое понимание тренерского дела, видимо, тоже было одной из его особых способностей.

Но еще более сильное впечатление на Латышева произвело то, что произошло дальше. Николаю Гавриловичу уже приходилось выступать в футбольных командах, и он знал, что подавляющее большинство спортсменов имеют о правилах самое общее представление, а в суть их не вдаются. Отсюда, между прочим, нередко проистекали конфликты между арбитрами и игроками во время матчей. Поэтому Латышев весьма обстоятельно излагал и растолковывал те пункты правил, где возможны разночтения или непонимание. Когда он заканчивал свои лекции, тренеры обычно спрашивали у футболистов: – Вопросы есть?

В ответ неизменно слышался нестройный хор: – Не-ет…

И на этом лекция заканчивалась.

Но в команде ВВС случилось иначе: вопросы арбитру начал задавать тренер. И какие вопросы! Не по букве, а по духу правил. Латышев на всю жизнь запомнил, как Бобров буквально пытал его по следующему поводу: можно ли бить штрафной удар после свистка судьи, но не дожидаясь, пока соперники выстроят «стенку»? Всеволод уточнял ситуацию до мельчайших подробностей и наконец пришел к окончательному выводу: оказывается, пока вратарь продолжает суетиться, руководя установкой «стенки», можно бить по пустым воротам! Правилами это разрешено.

Точно так же обстоятельно Бобров расспрашивал Латышева о свободном ударе, о том, как создавать искусственное положение «вне игры». Иными словами, Всеволод пытался использовать правила футбола в своих целях – и этим Николай Гаврилович Латышев тоже был поражен, ибо раньше не сталкивался с таким тренерским подходом.

– Это была единственная в своем роде беседа, – вспоминает Латышев. – Так тренеры обычно не делали, обычно-то тренеры формально к судейским лекциям подходили. А Бобров… Он сразу начал мыслить, как использовать правила игры на пользу своей команде. Я был поражен: елки-палки, только что стал тренером, еще сам играет, а такая тренерская жилка! Способность изумительная!

Поразительно, что абсолютно то же самое, словно сговорившись с Латышевым, рассказывает о Боброве-тренере другой очень уважаемый футбольный авторитет – в прошлом наставник сборной команды СССР Гавриил Дмитриевич Качалин.

Биография Гавриила Дмитриевича Качалина необычна – он участник первого коммунистического субботника в железнодорожном депо станции Москва-Сортировочная в 1919 году. Его отец, рязанский крестьянин, подобно отцу Всеволода Боброва пришел из деревни в большой город и, обучившись слесарному делу, впоследствии стал работать мастером в депо станции Сортировочная. Во время революционных событий 1917 года младшему из четырех детей Дмитрия Качалина – Гавриилу было всего шесть лет, однако мальчик хорошо запомнил один из наиболее символических эпизодов борьбы за Советскую власть в Москве, поскольку волею случая оказался его свидетелем.

Качалины жили вблизи Лефортова. И однажды, когда дети играли в футбол тряпичным мячом, изготовленным самодельно из старого чулка, на одном из пустырей около железнодорожной линии, они вдруг услышали близкие пушечные выстрелы. Детвора мигом вскарабкалась на высокую насыпь, и Гавриил Качалин увидел, что стреляют из расположенных рядом казарм Волынского полка. В то время он, конечно, не мог полностью осознать смысл происходящих событий, но позже узнал, что в тот день солдаты Волынского полка перешли на сторону революции, захватили артиллерийские орудия и пушечными выстрелами, подобными залпу «Авроры», возвестили о решающем этапе борьбы за Советскую власть в Москве.

Ту историческую пушку сегодня могут увидеть все москвичи и гости столицы СССР: она установлена на улице Горького, у входа в Музей Революции. Под грохот ее канонады, прервавший детский футбольный матч на пустыре, Гавриил Качалин входил в спорт и в новую жизнь.

На первый коммунистический субботник в 1919 году многие железнодорожники пришли семьями, захватив с собой детей. Так поступил и мастер Дмитрий Качалин. Маленький Гавриил помогал отцу чем мог: что-то подтаскивал, бегал за инструментами, а потом с гордостью наблюдал, Как двинулись по рельсам несколько отремонтированных во время субботника паровозов.

Там же, в спортивном кружке станции Москва-Сортировочная, который носил название «Вольный труд», Гавриил Качалин приобщился к спорту, поскольку работал в депо библиотекарем. И вскоре вместе со старшим братом Митей стал играть за первую команду «Вольного труда» по футболу. Брат был очень скоростным игроком, а Гавриил отличался комбинационным даром, что помогло ему впоследствии на тренерском поприще. В середине тридцатых годов Качалин работал оператором станции счетно-аналитических машин системы «Пауэрс» на Софийской набережной и одновременно играл в «Динамо», где позже стал тренироваться под руководством Бориса Андреевича Аркадьева. Гавриил Дмитриевич был счастлив, что ему удалось попасть в такой сильный коллектив, как московское «Динамо» образца 1940 года, хотя со свойственной ему скромностью не считал себя ровней товарищам по команде. Но справедливости ради надо все же сказать, что полузащит-пик Гавриил Качалин однажды был выделен тренером для того, чтобы «держать» самого Григория Ивановича Федотова, и справился со своей задачей неплохо, что и было отмечено в отчете о матче на страницах газеты «Правда».

В дополнение к урокам Аркадьева Качалину довелось играть вместе с «великим комбинатором» футбола и хоккея Михаилом Иосифовичем Якушиным, который тоже отличался выдающимся тактическим игровым мышлением. И весь свой опыт, приобретенный у этих футбольных наставников старшего поколения, Качалин в военные и первые послевоенные годы использовал для того, чтобы тренировать детей. Он создал в обществе «Трудовые резервы» прекрасную детскую команду, в которой выросли такие известные игроки, как Родин, Лялин, Петров, Мкртычан, а также многие другие. Эти спортсмены и по сей день с благодарностью вспоминают своего первого наставника – заботливого и терпеливого, мягкого и тактичного Гавриила Дмитриевича Качалина.

А в 1948 году Качалин стал государственным тренером Федерации футбола СССР. Именно в этот период ему и довелось по-настоящему познакомиться с Всеволодом Бобровым.

Гавриил Дмитриевич но долгу службы изучал тренировочный процесс в командах мастеров и, естественно, не раз заглядывал в коллектив ВВС. Занятия, которые проводил Всеволод Бобров, Качалину очень нравились, поскольку они отличались большим разнообразием и психологически игроки на них не уставали. В то время многие тренеры, в том числе знаменитый Борис Андреевич Аркадьев, да и сам Качалин, увлекались так называемыми «тренировками в квадратах». Это было очень модно: футбольное поло разбивали на квадраты, и на этой ограниченной площади игроки разучивали различные комбинации, причем частенько это делалось без конкретной цели, речь шла, по сути дела, об упражнениях. Но на занятиях Боброва в команде ВВС Качалин «квадратов» не увидел. Всеволод Михайлович отрицал упражнения в чистом виде и признавал только целеустремленные действия игроков, атакующих ворота противника, а уже в ходе таких действий предлагал разучивать те или иные комбинации, приемы. Защитников он воспитывал так же – в деле, в двусторонней игре. Мяч на тренировках Боброва в основном двигался в направлении каких-либо ворот, бесцельную возню с мячом, иными словами, упражнения, не преследующие цель забить гол, Всеволод Михайлович не одобрял[31].

Конечно, Бобров всегда сам непосредственно участвовал в тренировках, показывал, как надо играть и без конца давал игрокам методические указания. Иногда даже приостанавливал ход двусторонней игры, обсуждал ту или иную ситуацию и просил повторить ее. Так, то и дело возвращая фигуры на прежние места, поступают при домашнем анализе турнирной шахматной партии.

Государственный тренер Гавриил Дмитриевич Качалин бывал в команде ВВС и на установках перед играми, где Всеволод Михайлович Бобров давал указания каждому игроку. Качалин вспоминает: – Я был у Боброва на установке, когда он излагал тактический план ведения игры. Мне запомнились широта его взглядов на игру. Он, видно было, продумал как следует игру, взвесил возможности своей команды и противника. Я все команды знал – знал, чем они дышат, всех игроков знал. Мне показалось, что он план дал такой, какой дал бы я. У меня не расходились с ним мнения по этому поводу. Скажем, этого игрока надо взять персонально, а этому игроку надо навязать что-то и подчинить его своей воле. Вести игру надо с учетом того, где мы сильнее, – больше правой стороной. И так далее. Я видел, как внимательно слушали его подопечные. Никто не разговаривал, все слушали Боброва. Все смотрели на него и ловили каждое его слово. Меня поразила глубина его мысли. Видимо, мысленно он уже провел матч с противником, все учел и выложил свой план игрокам. Вопросов не было, потому что всем все было ясно. Все понимали, что план тренера – это наиболее правильная форма ведения игры с данным соперником. Я не помню, о какой команде шла речь, но помню, что в том матче команда ВВС выиграла… Мы с Всеволодом Бобровым особенно близки не были, но как тренеры мы – единомышленники.

Так оценивает тренерские способности Боброва заслуженный тренер СССР Гавриил Дмитриевич Качалин, возглавлявший советскую сборную по футболу на чемпионате мира в Швеции в 1958 году.

О том, каким наставником Всеволод Михайлович Бобров был в хоккее, хорошо и подробно написал Вячеслав Старшинов в своей книге «Я – центрфорвард». Однако небезынтересно привести еще одно мнение – мнение весьма авторитетного в хоккее человека Андрея Васильевича Старовойтова, с чьим именем связана организация первой, поистине исторической серии встреч между советскими хоккеистами и канадскими профессионалами в сентябре 1972 года.

Старовойтов родился во время первой мировой войны в Смоленске, там начал заниматься спортом, был чемпионом Западной области[32] по скоростному бегу на коньках, а по модному в то время «совместительству» играл в хоккей с мячом. В возрасте двадцати одного года он приехал в Москву – учиться на футбольно-хоккейном отделении Высшей школы тренеров при Институте физкультуры. Но окончив ее, в отличие от многих своих товарищей по ВШТ, сразу начавших тренерскую работу, Старовойтов предпочел продолжить образование и поступил на третий курс Института физкультуры, благо знания, полученные в ВШТ, давали на это право.

В годы войны Старовойтов работал в Военно-политической академии имени В. И. Ленина, но в хоккей с мячом играл за сильную профсоюзную команду «Спартак», где вратарем был Валентин Гранаткин, – в армейском коллективе, за который Андрей выступал в сезоне 1940-41 года, для него места не нашлось. Но когда на горизонте появился хоккей с шайбой, Старовойтова, как военнослужащего, сразу перевели в ЦДКА: не все армейские футболисты и «русачи» изъявили желание заниматься новым видом спорта и потому для укомплектования команды нужны были дополнительные игроки.

О хоккее с шайбой Андрей довольно подробно узнал еще от своего товарища по инфизкультовскому общежитию на улице Казакова легкоатлета Бориса Замбремборца, жившего раньше в Харбине, где его родители работали на КВЖД. А когда впервые взял в руки непривычную клюшку, игра ему понравилась. В составе команды ЦДКА Старовойтов выступал до 1951 года.

Впоследствии Андрей Васильевич Старовойтов стал одним из первых советских арбитров, судивших игры по хоккею с шайбой, членом Международной лиги хоккея на льду. Именно Старовойтов подписывал контракт Федерации хоккея СССР с канадскими профессионалами о проведении первой серии встреч.

Впрочем, в тот раз произошла настоящая неувязка. В июне 1972 года на конгрессе ЛИХГ в американском курортном городе Майами, штат Флорида, где подписывался контракт, советские представители вели речь о матчах с канадскими любителями. Но, видимо, канадцы не смогли составить хорошую команду из любителей и включили в состав сборной сплошь профессионалов. Старовойтов прекрасно знал всех ведущих игроков Страны кленового листа, и когда прочитал представленный список, то схватился за голову: братья Эспозито, Фрэнк Маховлич, Деннис Халл, Билл Голсуорси, Бобби Орр, Микита Стен, Кларк, Робинсон и другие знаменитости «профи»!

Вместо любителей – команда «суперзвезд» канадского профессионального хоккея! Каждое из этих имен было окружено в Канаде ореолом славы и легенд.

Старовойтов опешил и в довольно удрученном состоянии духа возвращался с конгресса в Москву, поскольку предвидел, какие дебаты могут возникнуть вокруг заключенного контракта. И первым человеком, которому он сообщил ошеломляющее известие, был тогдашний старший тренер сборной команды СССР по хоккею с шайбой Всеволод Михайлович Бобров.

– Сева, вот так все получилось… – закончил свой грустный рассказ Андрей Васильевич.

Но ответ Боброва был неожиданным: – Чудак, чему же огорчаться? Прыгай от радости. Представляешь, если мы обыграем этих профессионалов, о которых кое-кто говорит, что они чуть ли не хоккейные «полубоги»? А ведь сможем обыграть, ей-богу, сможем!

В Стране кленового листа хоккей является таким же национальным зрелищем, как футбол у бразильцев, коррида у испанцев или гонки на оленьих упряжках у эскимосов. Поэтому о той знаменитой серии написано немало, в Канаде вышло около двадцати книг, повествующих о восьми матчах 1972 года, которые произвели фантастическую сенсацию, вторую в истории канадского хоккея после сокрушительного поражения от сборной СССР на чемпионате мира в Стокгольме в 1954 году. Сенсацию, приглушившую даже резонанс Олимпийских игр в Мюнхене, проходивших в тот же период, что и матчи в Канаде.

Формально серия из восьми игр закончилась с преимуществом «профи» в одно очко. Однако, во-первых, из четырех канадских встреч советские хоккеисты две выиграли, одну проиграли и одну свели вничью, что было выдающимся результатом. А во-вторых, надо иметь в виду, как относились в Канаде к предстоящим встречам. Один из канадских журналистов, Ред Фишер, в котором, кстати, ничего красного совсем не было[33], попросил члена директората по проведению матчей Андрея Васильевича Старовойтова сделать прогнозы. И когда Старовойтов ответил, что рассчитывает на ничейный исход, канадец разочарованно воскликнул: – Что вы, господин Старовойтов! Если вы выиграете один матч, это будет беда, а если два – то национальная катастрофа! Некоторые другие североамериканские журналисты клятвенно обещали съесть газеты с собственными статьями, если не оправдаются их предсказания, обещавшие русским разгром. И сохранилась фотография, на которой изображен советский хоккеист Александр Гусев, который на ступенях у входа в отель кормит скомканной газетой одного из таких оплошавших авгуров.

Грандиозную сенсацию произвел уже первый матч в Монреале, когда советские хоккеисты, которых Морис Ришар беспечно называл «пасующими чудаками», выиграли с убедительным счетом 7:3. Почти в точности повторилась история восемнадцатилетней давности, когда в первой же встрече с канадскими любителями – на чемпионате мира в Стокгольме – советская сборная разнесла соперников со счетом 7:2.

И вновь эта сенсация оказалась связанной с именем Всеволода Боброва, которого в Канаде хорошо помнили как лучшего игрока чемпионата мира 1954 года, когда родоначальники хоккея впервые потерпели поражение от европейцев.

Но на сей раз он выступал уже не в роли игрока, а в качестве тренера. И его задача была, пожалуй, посложнее. В 1954 году, в Стокгольме, в первом периоде советская сборная буквально «оглушила» соперников и повела со счетом 4:0, что, конечно же, подняло настроение у игроков и вселило в них веру в победу. А в 1972 году, в Монреале, уже через 30 секунд после начала встречи канадцы забросили в ворота Владислава Третьяка первую шайбу. А на седьмой минуте счет был уже 2:0 в пользу хозяев площадки. Электрический орган в огромном, переполненном Хоккейном дворце сменил репертуар: вместо «Подмосковных вечеров» зазвучал «Похоронный марш».

В таких сложных, условиях необычайно многое зависело от тренера, от его умения внушить своим подопечным уверенность, как говорится, не дергать их, не корить за ошибки, а мудро по ходу игры уточнить ее план, конкретно подсказать, метод действий, указать на слабые стороны противника. Каждый бывший игрок, который стал тренером, прекрасно знает, насколько в таких ситуациях наставнику труднее, чем хоккеисту. В историческом футбольном олимпийском матче с югославами в 1952 году Всеволод Бобров сделал то, что зависело лично от него: сам ринулся в атаку и забивал ответные голы. Стоя у бортика в Хоккейном дворце Монреаля, Бобров ничего не мог сделать сам: все зависело от его советов и умения психологически настроить команду на победу, иными словами, от его тренерских качеств.

И в этой связи следует напомнить, что Всеволод Михайлович отличался феноменальной, возможно, неповторимой наблюдательностью, если дело касалось оценки игровых ситуаций. В 1949 году, когда сборная команда Советских Вооруженных Сил по хоккею с шайбой на Московском стадионе «Динамо» встречалась в товарищеском матче со спортсменами Польши, Евгений Бабич в первом периоде несколько раз по краю выходил один на один с вратарем соперников, но никак не мог забить ему гол. В перерыве он пожаловался Боброву: «Ничего не могу понять! Не идет шайба – и все! Кажется, все сделал, а гола пет». Всеволод вместо сочувствия дал товарищу очень четкий совет, поразивший Бабича: – А ты обрати внимание, когда вратарь смещается в твою сторону, между его коньком и стойкой ворот образуется щель шириной сантиметров десять. Неплотно его конек примыкает к ближней стойке. А шайба-то диаметром поменьше! Понял?

Бросай туда, в эту щель, – и забьешь. Не надо вратаря убивать броском, ты тихонечко, но точно… Понял?

Евгений Бабич воспользовался советом и наконец «размочил» польского вратаря. А в итоге советская сборная победила со счетом 5:0.

Между тем такую мелочь, как десятисантиметровая щель между коньком вратаря и стойкой ворот, тем более в пылу игры, способен вовремя заметить отнюдь не каждый игрок или тренер. Например, Евгению Бабичу не откажешь в хоккейном таланте, однако сам он эту щель не разглядел.

Поэтому необходимо повторить, что в серии матчей с канадскими профессионалами, особенно в первой встрече, которая поначалу складывалась для советских хоккеистов просто неудачно, прямо-таки катастрофически, от наблюдательности и тренерского искусства Всеволода Михайловича Боброва зависело очень многое. Андрей Васильевич Старовойтов, который был очевидцем всего происходившего в тот вечер в монреальском Хоккейном дворце, вспоминает: – В тренерском деле есть такое понятие, как умение провести матч. Бобров был величайшим специалистом по вопросам проведения матча, управления командой, оценки противника. Он был очень тонким ценителем спорта, умел распознать слабые и сильные стороны противника. Очень значительная доля успеха в той серии принадлежит искусству Боброва как тренера. Например, канадские вратари играют в иной манере, чем европейцы. Они ожидают прямолинейных действий, поскольку нападающие входят в зону на несколько шагов и при малейшей возможности сильнейшим броском посылают шайбу в сторону ворот. Бобров учил: вы войдите в зону, пусть вратарь выкатится на вас, а вы, отдайте шайбу партнеру – ворота будут пустые. Иными словами, у Боброва была поразительная наблюдательность. Он и глобально вопросы решал, но и мелочи не недооценивал… Бобров не боялся никаких противников, верил в силу советской сборной. Это был железный человек, он не признавал никакого превосходства над нами. Сильный был человек. Патриот.

Нетрудно заметить, что оценка тренерского искусства Боброва, сделанная А. В. Старовойтовым, перекликается с мнением Гавриила Дмитриевича Качалина, который тоже подчеркивает особое умение Всеволода Михайловича изучать соперников и каждый раз предлагать своим подопечным самый рациональный план игры.

И как бы оценивая это искусство Боброва, канадцы в 1972 году наградили советского тренера специальной золотой медалью. Все участники серии встреч с канадскими профессионалами в Стране кленового листа получили памятные серебряные медали. А тренеры – золотые!

Но, видимо, особого внимания заслуживают слова многоопытного Старовойтова о том, что Всеволод Михайлович Бобров «был величайшим специалистом по вопросам проведения матча, управления командой». Они, в свою очередь, перекликаются с мнением Николая Гаврииловича Латышева, который говорит: – Как с тренером абсолютно никаких конфликтов по судейству у меня с Бобровым не было. Разные есть тренеры, и такие, которые способны судью оскорбить, обидное слово сказать. Некоторые приходили в перерыве в раздевалку, высказывали претензии… Бобров при мне так ни разу не делал. Не корил судей. Есть тренеры, которые хотят всю вину за проигрыш перевалить на судей, причем порой демонстративно, в присутствии игроков. Но я лично никогда не слышал, чтобы Бобров так поступил. А он, между прочим, тренировал в те годы ВВС и возможности бунтовать против судей у него были ой-ой какие! У ВВС был очень влиятельный меценат, однако Всеволод никогда его на судей не натравливал и никогда на судей не жаловался. Это, несомненно, делает честь его тренерскому, педагогическому такту и его человеческой порядочности.

Да, азартный, темпераментный, без конца требовавший паса, футболист и хоккеист Всеволод Бобров с годами превратился в спокойного, хладнокровного тренера, никогда не терявшего самообладания и выдержки. Эта метаморфоза весьма любопытна и на первый взгляд кажется парадоксальной. Однако на самом деле ничего удивительного в ней нет, более того, она вполне закономерна, логична. Около хоккейного бортика в роли тренера Всеволод Михайлович столь же глубоко и полностью погружался в наблюдаемую игру, как делал это, когда находился непосредственно на льду. Будучи хоккеистом, Бобров действительно проявлял деспотизм по отношению к партнерам, однако он никогда не отвлекался от самой игры и никогда не тратил ни сил, ни эмоций на сведение счетов с соперниками, на выяснение отношений с судьями и на прочие побочные действия, которые обычно являются результатом неудовлетворенности спортсменов и чаще всего особенно активизируются при проигрышном счете, – с точки зрения психологии нормального человека это вполне оправданно. Но хоккеист и футболист Бобров, как уже говорилось, даже проигрывая, никогда не искал ни оправданий поражению в своем плохом самочувствии, ни так называемых «объективных» причин вроде грубости соперников или неправедного судейства. Именно поэтому Бобров славился своим непревзойденным умением забивать самые важные, решающие голы и шайбы: он не падал духом, а играл тем лучше, чем было труднее его команде, об этом уже шла речь.

И как тренер, который должен проводить матчи и управлять во время игры командой, Всеволод Михайлович Бобров поступал точно так же. Он искал победы на льду, в поединке, а не в спорах с судьями, не в «разносах» игроков.

Таким образом, по свидетельству очень авторитетных специалистов футбола и хоккея, а также игроков, чьим наставником был Всеволод Михайлович в разное время, можно сделать неопровержимый вывод о том, что Бобров обладал поистине незаурядным тренерским дарованием. Это дарование сочетало в себе аналитическое мышление и педагогический такт с целенаправленной, сильной волей, которая позволяла соответствующим образом настраивать игроков во время матчей. Уважение спортсменов к Боброву было беспредельным, каждый почитал за счастье быть учеником такого выдающегося мастера, и это, естественно, облегчало Всеволоду Михайловичу руководство командами.

И все-таки, как ни обидно, по-настоящему выдающимся тренером Бобров не стал, он не поднялся до того высочайшего уровня, какого достиг на футбольных полях и хоккейных площадках, не сумел в полной мере реализовать свой огромный творческий потенциал. Почти совершенно лишенный административных наклонностей и недолюбливавший «коридоры спортивной власти», Всеволод Бобров, представитель романтического периода зарождения хоккея с шайбой, человек вольницы, не смог полностью адаптироваться в новом, по необходимости более рациональном спорте последующих десятилетий. А тренера-напарника, который умело компенсировал бы недостаток административных способностей Боброва, используя сильные стороны его тренерского дарования, увы, не нашлось.

И остается только мечтать о том, что было невозможным, – о том, чтобы Всеволод Бобров и Анатолий Тарасов работали бы на тренерском поприще вместе. Это был бы прекрасный дуэт людей, взаимодополнявших друг друга.

Ах, если бы…

Но в этой связи небезынтересно вспомнить слова известного бразильского тренера Винсенте Феола, который однажды спросил у Гавриила Дмитриевича Качалина, кого, по его мнению, следует поставить в сборную Бразилии в пару с Пеле. Качалин, обстоятельно изучавший бразильский футбол и отлично знавший всех его «звезд», ответил: центрального нападающего Сильву из «Ботафого». «Э-э, нет, – отрицательно покачал головой Феола, – Сильва слишком сильный игрок, он не годится, он в своей команде такой же лидер, как Пеле. А два таких ярко выраженных лидера не могут ужиться в одной линии атаки».

Безусловно, эта точка зрения пригодна для того, чтобы стать в спорте постулатом. Да и не только в спорте…

Но если немного помечтать, пофантазировать… Анатолию Владимировичу Тарасову порой не хватало выдержки, самообладания. В этой связи весьма любопытно вспомнить о последнем матче чемпионата страны по хоккею с шайбой, в котором Тарасов принимал участие как играющий тренер. Армейцы в тот раз встречались с динамовцами, а судил ту игру Сергей Александрович Савин. Одно время Тарасов пытался подружиться с Савиным, однако из этого ничего не получилось.

Как очень сильная личность, Анатолий Владимирович редко признавал равноправные дружеские отношения, всегда стремился к лидерству и подчас как бы подминал под себя некоторых игроков, судей, спортивных журналистов. Если же это не удавалось, то намечавшаяся дружба не только тут же распадалась, но и частенько превращалась в свою противоположность, поскольку Тарасов рассуждал по принципу: кто не с ним, тот против него.

Савин с уважением относился к Тарасову. Однако, зная это свойство характера армейского тренера и сохраняя авторитет объективного арбитра, держал дистанцию в отношениях с Анатолием Владимировичем. И в его глазах сразу стал динамовским поклонником, сторонником Чернышева. В результате в матче между командами ЦДКА и «Динамо» произошел памятный инцидент.

Судья за какое-то незначительное нарушение наказал Тарасова вбрасыванием шайбы. Не сдержавшись, Тарасов начал довольно грубо что-то говорить арбитру. Тогда Савин увеличил наказание: – Две минуты!

Повернулся и поехал к судейскому столику, чтобы объяснить причину удаления. И вдруг услышал, как играющий тренер армейцев бросил ему вслед: – Динамовец!

Сергей Александрович мгновенно обернулся и ответил: – На всю игру![34] Так закончилась карьера играющего тренера Анатолия Владимировича Тарасова, и он стал просто тренером.

Правда, впоследствии, когда он уже был знаменитым, заслуженным хоккейным наставником, Анатолий Владимирович иногда тоже не сдерживался и позволял себе пререкания с судьями[35], а однажды почти на полчаса даже приостановил матч, за что был наказан Спорткомитетом СССР.

Но зато по части административных способностей и руководства командой в тренировочном периоде Анатолий Владимирович Тарасов превосходил Боброва, о чем известно достаточно хорошо. Однако была еще одна, необычайно важная составная часть тренерского искусства, где Тарасов был выше Боброва.

Речь идет о глобальных вопросах хоккея, затрагивающих саму суть этой игры, о ее теории.

Интересно, что сам Всеволод Михайлович в этом отношении безусловно отдавал Тарасову пальму первенства. Однажды, когда в кругу друзей кто-то попытался неодобрительно высказаться об Анатолии Владимировиче, Бобров прервал и очень серьезно сказал: – Тарасов – великий теоретик хоккея!

Об этом вспоминает присутствовавшая при разговоре Римма Жукова.

Действительно, если Всеволод Михайлович Бобров был непревзойденным тактиком хоккея с шайбой, то Анатолий Владимирович Тарасов был столь же блестящим стратегом этой игры. Еще в самом начале пятидесятых годов он первым в мире предвосхитил в своем сознании облик того грядущего хоккея, какой мы знаем сегодня. Он прозорливо предвидел хоккей будущего и раньше других активно стал готовиться к пришествию новой хоккейной эры.

Увы, слишком рано и слишком активно. Тарасов чрезмерно опередил свое время, и в этом заключается глубочайшая драма талантливого тренера.

Но чтобы полностью объяснить смысл интереснейших событий, происходивших в тот период в советском хоккее, необходимо вернуться к взаимоотношениям Всеволода Боброва и Анатолия Тарасова, когда каждый из них был играющим тренером: один в команде ВВС, другой – в команде ЦДКА.

О том, что они придерживались различных тренерских концепций, уже шла речь. Но это лишь способствовало развитию нашего хоккея в целом, предохраняло его от унификации, будило творческую мысль. Спорт нередко сравнивают с театром, а говоря о тренерах и игроках, вспоминают режиссеров и актеров. Мы знаем, что в мире на равных правах существует театр актера, где основной фигурой является артист, и театр режиссера, где главенствует режиссерская мысль. По аналогии с этим можно только поощрять равноправное существование спортивных команд со столь различными принципами «внутреннего устройства», как ВВС Боброва и ЦДКА Тарасова.

Но если следовать этой логике, то необходимо всегда помнить следующее: одно из существенных отличий театра от спорта состоит в том, что в театральном мире нет… сборных команд. А в спорте есть. И тренером сборной, как правило, становится один из наставников, который, естественно, жаждет на национальном уровне осуществить собственные творческие замыслы. А в подчинении этого тренера могут оказаться спортсмены, воспитанные наставником-антиподом, привыкшие совсем к другой системе игры…

Впоследствии именно это важное обстоятельство стало одним из факторов, «впрягших в одну упряжку» Чернышева и Тарасова в хоккее, а Бескова, Лобановского и Ахалкаци в футболе. Но поистине небывалые сложность и драматизм хоккейной ситуации начала пятидесятых годов заключались в том, что в сборную, которую стал тренировать Тарасов, естественно, включили игрока по фамилии Бобров. Иначе говоря, новые концепции Анатолий Тарасов принялся осуществлять на таком «материале», как Всеволод Бобров.

Два сильных характера, два лидера команды, две диаметрально противоположные тренерские концепции…

И при этом один руководит другим!

Такой вариант даже в самом страшном сне не мог присниться Винсенте Феола.

Внешне отношения между тренером Тарасовым и игроком Бобровым оставались такими же, как в команде ЦДКА периода 1947—1949 годов: Анатолий жал на физическую подготовку, на все компоненты тренировок, а Всеволод предпочитал совершенствовать свои сильные стороны. Однако подоплека этих отношений стала совершенно иной.

За прошедшие годы Анатолий Владимирович Тарасов заметно вырос как тренер, как творческая личность, в его сознании уже начали оформляться новые принципы игры в хоккей. И если раньше своим фантастическим трудолюбием на тренировках он пытался поднять тренерский авторитет, то теперь острой нужды в этом не было: авторитет появился. И курс на усиленную общефизическую подготовку хоккеистов из средства самовыражения превратился для Анатолия Тарасова в твердо осознанную политику с дальним прицелом: Анатолий Владимирович справедливо полагал, что в хоккее грядущего хорошая общефизическая подготовка станет фундаментом новой тактики и стратегии.

Поэтому Тарасов со свойственными ему деловитостью и энергией, порой переходившей в неуемность, принялся возводить ту основу основ будущего хоккея, без которой он не мог приступить к строительству самого здания.

В конце сороковых годов многие спортсмены все еще продолжали совмещать занятия футболом и хоккеем. Но искусственных катков в ту пору не было, а потому расписание спортивной жизни строилось в зависимости от климатических условий. В дни празднования Великой Октябрьской революции в Москве проходил последний футбольный матч сезона, после чего игроки прятали бутсы и кожаные мячи, доставали коньки, клюшки и шайбы и тут же отправлялись на хоккейные сборы в Свердловск или Челябинск – на Урале уже вступала в свои нрава зима, можно было приступать к заливке катков. А в конце марта, когда таял лед и закапчивался хоккейный чемпионат, спортсмены, наоборот, надевали бутсы и ехали в сторону Черноморского побережья Кавказа на футбольные сборы, возвращаясь в столицу к середине апреля, потому что по традиции 1-2 Мая, в дни первомайских праздников, в Москве проходил первый футбольный матч сезона. Таким был спортивный «круговорот» того времени. И остается лишь добавить, что если переход из футбола в хоккей был весьма простым, то возвращение из хоккея в футбол проходило довольно болезненно: после первых весенних тренировок у игроков очень сильно болели икроножные мышцы, некоторые спортсмены вынуждены были спускаться с лестницы бочком.

Анатолия Владимировича Тарасова, полностью посвятившего себя хоккею с шайбой, такое совместительство, конечно, не устраивало. Однако поначалу он был не в силах протестовать против давно установившейся традиции. Но в самом начале пятидесятых годов, когда число «совместителей» резко сократилось, а у Тарасова созрела концепция нового хоккея, он начал все активнее настаивать на том, чтобы предсезонную подготовку хоккеисты начинали как можно раньше. Такой же точки зрения придерживались и другие хоккейные наставники, в частности Аркадий Иванович Чернышев и Владимир Кузьмич Егоров. В результате начиная с 1951 года уже в сентябре-октябре три команды – ЦДКА, ВВС и «Крылья Советов» – стали отправляться в Германскую Демократическую Республику, где в Берлине, в «Зееленбиндер-халле», на базе холодильных установок крупного мясокомбината был создан каток с искусственным льдом. Благодаря ранней предсезонной подготовке именно эти три команды значительно превосходили в тот период своих соперников.

Тренировались все хоккеисты, по сути дела, вместе, под руководством триумвирата тренеров, потому что одной из важнейших задач таких сборов было формирование сборных команд – первой и второй. В дополнение к этому советские тренеры помогали готовить хоккеистов ГДР.

Постепенно все отчетливее вырисовывалась точка зрения Тарасова, которая сегодня кажется естественной, единственно возможной, а в те годы для многих была непонятной и сомнительной: армейский тренер настаивал на том, чтобы форварды принимали участие в обороне, а защитники активно подключались в нападение, иначе говоря, чтобы команда играла по схеме «пять вперед – пять назад». Он требовал от хоккеистов игры в полную силу на протяжении всех трех периодов, заставляя их непрерывно взвинчивать темп. А чтобы подготовить спортсменов к таким огромным нагрузкам, очень много внимания уделял общефизической, атлетической тренировке. Таким было кредо Анатолия Владимировича, и он неизменно придерживался его все годы, пока работал тренером. Впоследствии его сильные и выносливые воспитанники шутили, что могут бежать стометровку со штангой на плечах.

Однако поколение хоккеистов, лидером которого был Всеволод Бобров, ни психологически, ни в силу своего возраста уже не могло воспринять такие бешеные тренировочные нагрузки. Могучий Александр Виноградов не был достаточно быстрым, чтобы поспевать из нападения на свое привычное место защитника, и никакие сверхинтенсивные занятия не научили бы его бежать сотку хоть на одну десятую скорее. Евгений Бабич физически был, по нынешним понятиям, очень слаб, этот выдающийся игрок не сдал бы сегодня, наверное, ни одного зачета по общефизической подготовке, что, впрочем, не мешало ему забрасывать множество шайб. А что касается Всеволода Боброва, который по своим физическим данным удовлетворял запросам Тарасова, то здесь Анатолий Владимирович и вовсе наталкивался на принципиальное сопротивление: как уже говорилось, Бобров считал, что, полностью сосредоточившись на атакующих действиях, принесет команде больше пользы.

Столкнулись две воли, два сильных характера. Не из прихоти, не по личным мотивам, а из принципиальных тренерских соображений Тарасов заставлял Боброва «оттягиваться». Со своей стороны Бобров думал, что Тарасов своевольничает и разрушает приносившую успех систему игры, а от добра добра не ищут. Возможно, Анатолий Владимирович и смирился бы с особой ролью Всеволода, но дело осложнялось еще и тем, что Бобров был неформальным лидером команды и, не подчинив своей воле этого лидера, тренер не мог влиять на других игроков, подражавших Боброву.

Но мало этого. Когда тренер Тарасов требовал быстроты пасов и обвинял Боброва в излишнем увлечении индивидуальной игрой, в команде сразу же вспоминали конфликты, которые порой происходили в ведущей армейской тройке, выступавшей в составе Бобров – Тарасов – Бабич в конце сороковых годов.

Дело в том, что Анатолий Тарасов отлично бегал на коньках и хорошо держал шайбу, его даже называли «держатель шайбы», потому что Тарасов умело «убивал секунды», когда его команда оставалась в меньшинстве. Но зато при армейских атаках, которые должен был завязывать центральный нападающий Тарасов, он сплошь и рядом задерживал пас на фланги. Бобров и Бабич мчались вперед, в надежде получить шайбу «на ход», а шайбы не было – Тарасов все еще держал ее. И вот теперь «держатель шайбы» обвинял Боброва в чрезмерном индивидуализме![36]

С точки зрения здравого смысла ничего особенного в этом не было: тренер вовсе не обязан отвечать за грехи, которые совершал, будучи игроком. Но поскольку эмоции были накалены, этот факт подливал масла в огонь.

Талантливо предвидя будущее своей любимой игры, Тарасов, не способный властвовать над своими эмоциями, пытался учить новому хоккею даже Боброва. И это, естественно, вызывало отпор, потому что Бобров в любом хоккее должен был оставаться самим собой. И хотя впоследствии не раз говорили и писали, что Всеволод не мог бы играть в своей манере во времена Фирсова и Михайлова, это утверждение по меньшей мере спорно. Та легкость, с какой Бобров из хоккея с мячом перешел в хоккей с шайбой, полностью сохранив свои характерные игровые черты, свидетельствует о том, что и в новом, тотальном хоккее он не стал бы ни Старшиновым, ни Фирсовым, а остался бы опять-таки самим собой. Кроме того, следует помнить, что сверстник Всеволода Михайловича, один из сильнейших канадских профессионалов Горди Хоу успешно продержался в хоккее до семидесятых годов. И хотя ездил по площадке в основном от синей и до синей линии, умудрялся неизменно забрасывать много шайб[37].

Между тем, как пишет Вячеслав Старшинов, «его манера игры напоминает манеру Всеволода Михайловича Боброва, да и внешне Горди Хоу чем-то напоминает нашего великого хоккеиста»[38].

Имея в виду отношения между Бобровым и Тарасовым, в спортивных кругах того времени нередко говорили: «Со стороны режиссера было бы, видимо, но очень тактично поправлять Шаляпина: «Знаешь, Федя, ты не так поешь!» И в этой связи очень интересно привести монолог Анатолия Владимировича Тарасова, произнесенный три десятилетия спустя, по свидельствующий о том, что этот сильный незаурядный человек до преклонных лет сохранил свой неуемный темперамент и по-прежнему очень горячо переживает события тех далеких лет[39].

– Мне говорили: ну пропусти ты, не делай ему замечаний. А я отвечал: не могу! не могу! Тогда я не буду Тарасовым, не могу! Я считал, что понимаю кое-что в теории хоккея, я вот так понимаю хоккей, мне доверена команда – и я должен! Выигрывала она или нет, – это совершенно неважно. У меня была идея, своя, обязательная для тренера, идея, и Бобров в чем-то ее не выполнял… Бобров – это эпоха. Но у него есть один недостаток для современного хоккея: Бобров не любил работать на других. А мы делали команду наперед! С ним выигрывалось, да! С ним сложно жилось, но с ним выигрывалось. На него работали сначала Тарасов с Бабичем, а потом Шувалов с Бабичем. И все выигрывалось. Но на него ра-бо-та-ли! А принцип, который стал после ухода Боброва, – иной: у нас были Фирсовы, Александровы, Майоровы, Старшиновы, и принцип игры друг на друга обязателен. Обязателен! Уважение друг к другу обязательно! Принцип колхозного хоккея! Это принцип, которым мы выиграли. Потому что если у нас будут «звезды» в понимании канадского хоккея, на которых все работают, мы ничего не выиграем. «Звезду» легко нейтрализовать. Когда Сологубов нейтрализовал Боброва, мы выиграли у ВВС[40]. Значит, Бобров, или перестраивайся, или… Я ему говорил об этом: маленько, маленько, ведь идет разговор не о том, чтобы ты столько же пасов давал своим партнерам, сколько они тебе. Это глупости, у тебя самое сильное – это забивание. Ну и забивай! Но будь благодарен, подойди к Женьке, похлопай по плечу: Макар, спасибо тебе, какой пас ты выдал! Будь благодарен за то, что на тебя работают. Будь благодарен, извинись иногда, что ты не отработал за кого-то в оборону, извинись! А он не мог… Он Шаляпин был! А я не мог смириться, потому что тогда я потеряю… Тогда я не нужен как тренер! Потому что я решил создать коллектив. Позже я убирал многих игроков, кто ставил себя выше. Это главное!

Кто осмелится сказать после этих слов, за которыми угадывается драматическое столкновение характеров, что спорт – это просто голы и секунды?

Конечно, надо сделать скидку на то, что Анатолий Владимирович говорил без подготовки, однако свое педагогическое, тренерское мировоззрение он высказал очень точно. К этому можно добавить, что как раз в тот период, о котором вспоминает Тарасов, он подарил одному из хоккеистов свою первую книгу, сделав на ней такую надпись: «Одному из тех, кто помогал мне в перестройке команды на социалистический путь». Но парадокс состоит в том, что опять-таки в те же самые годы, к которым относятся и вышеприведенные слова Тарасова и его дарственная надпись на книге, именно он, Анатолий Владимирович Тарасов, опубликовал в «Советском спорте» уже цитированную ранее статью, где говорилось, что «не ущемляя своей яркой индивидуальностью творчества партнеров, Бобров способствовал развитию в каждом из них наиболее ценных качеств».

И в данном случае трудно удержаться от того, чтобы не привести еще одну дарственную надпись, сделанную на книге. Книга эта называется «Рыцари спорта», ее автор – Всеволод Михайлович Бобров. На оборотной стороне титула одного из экземпляров этой книги написано: «Великому человеку Аркадию Ивановичу Чернышеву – от автора. С ув. Вс. Бобров». И дальше приписка крупным почерком: «Пусть всегда будет правда, пусть всегда будет счастье, пусть всегда будет дружба. С Новым, 1972 годом».

А правда состоит в том, что хоккейный авторитет Всеволода Боброва был слишком велик и Анатолий Тарасов не мог поставить перед Бобровым ту альтернативу «или – или», о которой он вспоминает. Точно так же не удалось Тарасову подчинить своей воле и Евгения Бабича, который находился как бы под защитой Боброва. Кстати, очень нетрудно представить, как могли реагировать на тренерские нравоучения по поводу благодарностей и извинений два ближайших, закадычных друга – Всеволод Бобров и Евгений Бабич. За много лет между ними сложились отношения, о которых уже шла речь и суть которых можно было бы выразить так: Бабич был безмерно счастлив, что судьба свела его в одной тройке с Бобровым, и с готовностью, самоотверженно «работал» на Боброва – в этом был залог их удивительной сыгранности. Однако Тарасова такие отношения между друзьями не устраивали, поскольку не соответствовали его тренерскому идеалу. И он брался подправить не только хоккей, но и саму жизнь…

Но то, что не удалось Анатолию Владимировичу в ситуации Бобров – Бабич, через несколько лет, обладая гораздо большим тренерским авторитетом, он упрямо осуществил по отношению к Вениамину Александрову. В своей книге «Совершеннолетие»[41] Тарасов мимоходом пишет об Александрове строки, за которыми встает целая драма: «Возьмем хотя бы Александрова, его называли вторым Бобровым, но играл Александров иначе. Он сумел избавиться от увлечения индивидуальной игрой».

Да, Вениамин Александров действительно по манере игры сильно походил на Всеволода Боброва, если можно так сказать, развивал его стиль, был в хоккее его духовным преемником: дриблер-виртуоз, он отличался на поле особой зоркостью и нацеленностью на ворота противника, не любил силовой борьбы. Но если перелистать подшивки газет со спортивными отчетами начала шестидесятых годов, то можно обнаружить в них немало критических замечаний в адрес Александрова, – журналисты ссылались на мнение тренера ЦДСА и сборной команды Тарасова. Более того, Анатолий Владимирович обвинял Вениамина в трусости, во время одного из чемпионатов мира его даже чуть не исключили из состава сборной – за то, что Веня избегает «жесткого хоккея». Тарасов упорно «ломал» молоденького Александрова, подгоняя его под свой тренерский идеал, и за словами «сумел избавиться» кроется немало мучений, терзаний и несправедливых обид, которых натерпелся в тот период Вениамин. Нет, конечно, речь не шла о каких-то административных и прочих мерах, которые могли бы применить к хоккеисту. Но дело в том, что Тарасов явно ущемлял спортивную индивидуальность своего подопечного. И хотя делал он это не из личных, а из принципиальных соображений, будучи твердо убежденным, что современному хоккею нужны ледовые бойцы, и только они, – такая категоричность всегда опасна. И действительно, история хоккея с шайбой очень быстро опровергла максимализм суждений Анатолия Владимировича, доказав, что Вениамин Александров в том «виде», в каком сотворила его природа, тоже мог бы стать замечательным хоккеистом, возможно, еще более выдающимся, чем мы его знаем.

Не где-нибудь, а в особо жестком канадском профессиональном хоккее самым результативным игроком стал Уэйн Гретцки, который играет в стиле Боброва – Александрова, избегая силовой борьбы, и он не только прекрасно вписался в ансамбль крутых нравом североамериканских «профи», а стал лучшим среди них.

Немаловажно в этой связи заметить, что Всеволод Михайлович Бобров, неотступно отстаивая свою точку зрения на развитие хоккея, в то же время очень бережно относился к спортивным индивидуальностям игроков, следуя примеру своего футбольного наставника Бориса Андреевича Аркадьева. Много позднее в своей большой статье о футболе Евгений Евтушенко весьма точно сформулировал отношение к спортсменам таких тренеров, как Аркадьев или Бобров: «…футбол живет по законам искусства, а не по законам технологии, и в футболе индивидуальный талант – компонент решающий, хотя, конечно, в коллективных сочетаниях».

И пожалуй, наиболее ярким, точнее, символическим примером понимания души спортсмена, понимания, которым отличался Бобров, может служить то, что произошло с известным советским голкипером, защищавшим ворота сборной команды страны, Борисом Разинским.

Борис вырос на Дальнем Востоке, потом долго жил в Туле. Он много переезжал и всюду играл в футбол только в нападении, пытаясь подражать своему кумиру Всеволоду Боброву. После десятилетки подал документы в Московский институт физкультуры, но не прошел медкомиссию: во время осмотра обнаружилось, что у него одна нога… короче другой на 4 сантиметра. Этот казус, как вскоре выяснилось при повторном обследовании, никакого отношения к области медицины не имел, а происходил из неисправности измерительной рулетки. В итоге Разинский в инфизкульт поступил.

Но еще в дни вступительных экзаменов Борис помчался в Сокольники, на стадион, где тренировались футболисты ЦДКА, чтобы наконец-то увидеть своих кумиров живыми. Он подавал мячи из-за ворот, с восторгом наблюдая, как «стучат» Владимиру Никанорову Николаев, Демин, Гринин и другие знаменитые игроки. Но у Никанорова вдруг развязался шнурок бутсы, он на минуту покинул ворота, а форвардам не хотелось делать паузу… Разинский ринулся в пустые ворота и за одну минуту в бросках «вытащил» такое количество мячей, которого оказалось вполне достаточным, чтобы армейские футболисты отвели его к Аркадьеву.

Так началась вратарская карьера Бориса Разинского.

Но в душе он всегда оставался нападающим и много позже, когда выступал за одесскую команду «Черноморец», осуществил свою мечту. Во время матча с рижской «Даугавой» он попросил тренера «Черноморца» Всеволода Михайловича Боброва разрешить ему поиграть в нападении. С такими просьбами Разинский обращался к тренерам и раньше, однако никто не позволял ему этой вольности, поскольку наставники справедливо опасались, что лучший голкипер может получить травму. У Боброва, конечно, тоже были такие сомнения, однако Всеволод Михайлович видел, как горячо рвется Разинский в нападение, понимал душу спортсмена. И Бобров оказался единственным тренером, который рискнул временно потерять хорошего вратаря, зато доставить одному из своих подопечных огромное моральное удовлетворение. «Человеческий фактор» был для Боброва важнее, чем пресловутая «проблема очков».

В итоге во втором тайме вратарь Разинский стал играть нападающим, о чем и было не без удивления сообщено в отчете на страницах «Советского спорта». После этого почти половину сезона Борис был форвардом, забивая чуть ли не по мячу в каждом матче.

И этот пример вновь подчеркивает различие тренерских концепций Всеволода Боброва и Анатолия Тарасова, который в случае с Вениамином Александровым, попросту говоря, не допустил появления в нашем хоккее «второго Боброва». Хотя именно Тарасов, а никто другой, в своем предисловии к книге «Хоккей» Ллойда Персиваля писал: «Высокое индивидуальное мастерство Боброва подкреплялось творческой коллективной игрой Бабича и большой работоспособностью Шувалова, добросовестно выполняющего главным образом оборонительные функции. Это и была тройка, составленная из так называемых разнотипных хоккеистов, умело дополняющих друг друга».

Да, категоричность и максимализм Анатолия Владимировича Тарасова, которые, в частности, кроются и за фразой «У меня была своя, обязательная для тренера, идея», очень свойственны его характеру.

Но поздней осенью 1953 года именно эта своего рода исступленность помешала Тарасову осуществить самую большую и самую высокую мечту его жизни.

Он смело, творчески и талантливо предвидел хоккей будущего. Но он слишком поторопился в создании «команды наперед», слишком форсировал события, и объективный ход развития советского хоккея с шайбой привел к тому, что Анатолия Владимировича Тарасова отстранили от руководства сборной командой СССР как раз в тот момент, когда она готовилась к поездке на свой первый чемпионат мира – в Сток-гольм-54. Конечно, спорт – это всего лишь спорт. Однако, как со всей очевидностью показали события последних олимпийских лет, в спорте порой находят отражение очень важные, отнюдь не спортивные процессы. И в том, что произошло в советском хоккее накануне первого в его истории чемпионата мира, явственно отразились те благотворные тенденции нашей общественной жизни, которые позволяли очень демократично, на основе всестороннего изучения фактов принимать наиболее верные решения.

Когда летом 1953 года команда ВВС прекратила свое существование, тройка Бобров – Шувалов – Бабич без особого энтузиазма перешла в армейский коллектив, который тренировал Тарасов. По времени это совпало с периодом, когда очень активно стали развиваться международные спортивные связи и подготовка к участию в хоккейном чемпионате мира иступила в решающую стадию.

Еще 31 декабря 1951 года на имя тогдашнего президента Международной лиги хоккея на льду канадца В. Харди было отправлено из Москвы официальное письмо за подписью председателя Всесоюзной секции хоккея П. Короткова. Письмо начиналось такими словами: «Всесоюзная секция хоккея просит рассмотреть вопрос о присоединении Всесоюзной секции хоккея к Международной лиге хоккея на льду…» Вскоре, 14 февраля 1952 года, на 36-м конгрессе ЛИХГ, проходившем в Осло, советские хоккеисты были приняты в ряды этой международной спортивной организации.

Однако в отличие от ФИФА, куда советских футболистов пригласили сразу после окончания второй мировой войны, в руководстве ЛИХГ были люди, которые противились контактам с советскими спортсменами. Им противостояла другая группа во главе с англичанином Джоном Ахерном, одобрявшая развитие связей с СССР. На конгрессе ЛИХГ весной 1953 года в Цюрихе – на конгрессе, в котором должны были впервые принять участие советские делегаты, им предстояла трудная миссия.

Сразу после конгресса в Базеле и в Цюрихе проходил очередной чемпионат мира по хоккею. К этому чемпионату, который планировался в период с 6 по 15 марта 1953 года, советские хоккеисты уже готовились всерьез, хотя еще не знали, примут ли в нем участие. Одним из самых активных сторонников выступления на чемпионате был Анатолий Тарасов, который к этому времени стал старшим тренером сборной команды Советского Союза.

Впрочем, тут необходимы комментарии, потому что в мемуарной литературе на этот счет существует основательная путаница. В своей книге «Совершеннолетие», вышедшей в 1971 году, А. В. Тарасов пишет: «С 1948 года по 1953-й старшим тренером сборной СССР работал я. Потом на эту должность пришел Аркадий Иванович». А в другой своей книге «Путь к себе», вышедшей в 1974 году, тот же А. В. Тарасов излагает последовательность событий совершенно иначе: «В пятьдесят втором году Чернышева освободили от должности старшего тренера и назначили на этот пост меня. Спустя год освободили меня и вновь назначили Аркадия Ивановича».

Видимо, после выхода в свет «Совершеннолетия» Анатолия Владимировича попросили уточнить некоторые приведенные им данные и он вспомнил, как обстояло дело в действительности. Именно последняя редакция соответствует фактам: Тарасов, руководивший в 1951 и 1952 годах второй сборной, был старшим тренером первой сборной только в 1953 году[42], и как раз этот год вошел в историю нашего хоккея как особенно насыщенный различными перипетиями.

В феврале 1953-го сто советских конькобежцев, лыжников, прыгунов с трамплина, слаломистов и хоккеистов отправились в Вену на X зимние Студенческие игры, которые стали первым крупным международным экзаменом для сборной СССР по хоккею с шайбой. Возглавлял команду Анатолий Тарасов, и она без труда выиграла турнир. Поэтому вполне естественно, что старший тренер буквально рвался с командой в Швейцарию, чтобы принять участие в мировом чемпионате. Он убеждал в своей правоте руководителя венской делегации Константина Андрианова, бомбардировал телеграммами и телефонными звонками спортивное начальство в Москве, стремясь склонить его к своей точке зрения. О том, как развивались в те дни события, Анатолий Владимирович пишет в своей книге «Совершеннолетие» так: «Вспоминается трагикомическая история.

1953 год. Наши хоккеисты приняты в Международную федерацию хоккея. Цюрих ждет участников предстоящего первенства мира. С особенным нетерпением ждут сборную СССР: новички всегда интересны. Тем более что совсем недавно, неделю назад, советские хоккеисты выиграли в Вене студенческие игры, победив сильные команды Чехословакии и Польши со счетом 8:1 и 15:0.

Интерес к предстоящему чемпионату мира все возрастал. Мы с волнением готовились к первым трудным испытаниям.

И вдруг нам объявили, что в Цюрих команда не поедет: болен Всеволод Бобров. А без Боброва, были уверены руководители нашего хоккея, мы победить не сможем.

В коллектив, в команду сильнейших хоккеистов страны, не верили. Верили в одного хоккеиста. Обидно!

Я был потом в Цюрихе. Смотрел все игры. Турнир проходил в два круга. И тогда был уверен и сейчас верю, что мы могли бы выступить успешно: команда была готова».

А в другой своей книге Тарасов добавляет к этому рассказу следующее: «Чемпионат был в тот год удивительно непредставительным: участвовали только команда хозяев турнира и сборные Швеции, ФРГ и Чехословакии. К тому же чехословацкие хоккеисты, проиграв матч первого круга шведам со счетом 1:5, не имели возможности отыграться: умер Клемент Готвальд, и они, ввиду траура, объявленного в Чехословакии, были отозваны на родину».

Всеволод Бобров, хотя и находился с командой в Вене, действительно был болен, поскольку незадолго до этого перенес очередную операцию коленного сустава, и на лед не выходил. Поэтому глубокое разочарование Анатолия Владимировича Тарасова, вообще говоря, вполне понятно: в глубине души он был твердо убежден, что его команда вполне могла претендовать если не на чемпионский титул, то уж во всяком случае на место в призовой тройке. И таким образом, именно Тарасову, как старшему тренеру сборной, принадлежала бы историческая честь прорубить окно в хоккейный мир.

Однако, как свидетельствуют факты, «трагикомическая история», о которой в 1971 году поведал в своей книге «Совершеннолетие» Анатолий Владимирович, на самом деле является просто-напросто умозрительным полемическим приемом, полностью оторванным от реальных событий, происходивших весной 1953 года.

Дело в том, что срок подачи заявок на участие в швейцарском чемпионате мира по хоккею с шайбой истек в 12 часов ночи 1 февраля 1953 года. Затем президент ЛИХГ д-р Фритц Краатц телеграфировал в Москву, что готов продлить его до полуночи воскресенья 22 февраля. Между тем X зимние Студенческие игры проходили в Австрии в период с 23 февраля по 2 марта. И значит, еще до поездки в Вену стало известно, что советские хоккеисты не примут участия в швейцарском чемпионате мира, поскольку заявка до истечения крайнего срока подана не была.

Таким образом, уж чего-чего, а «комического» в том, что описывает Тарасов, не было вовсе. Как это нередко случается, другие события подтвердили правоту тех спортивных руководителей, которые не поддались нажиму Тарасова, считая участие в швейцарском чемпионате мира по хоккею с шайбой преждевременным.

Но зато в том, что советская сборная будет участвовать в следующем, стокгольмском чемпионате, ни у кого сомнений не было: предварительная заявка была подана уже на конгрессе в Цюрихе. И осенью 1953 года кандидаты в сборную команду страны по традиции отправились в Германскую Демократическую Республику, чтобы уже в сентябре начать ледовые тренировки на искусственном катке в берлинском «Зееленбиндер-халле».

Накануне отъезда Аркадия Ивановича Чернышева поставили в известность, что он в ГДР не едет. Руководить тренировками было поручено старшому тренеру сборной команды Анатолию Владимировичу Тарасову и тренеру Владимиру Кузьмичу Егорову.

Те, памятные их участникам, осенние сборы 1953 года были необычными. Тарасов торопился. Он жаждал завершить создание своего нового тотального хоккея, хотел впервые показать его на чемпионате мира и был уверен, что добьется успеха, – в этом Анатолия Владимировича убедил опыт швейцарского чемпионата, где он был наблюдателем. Сторонник хоккейного атлетизма, Тарасов своим опытным глазом сразу заметил, как слабо были подготовлены физически зарубежные команды, и считал, что разработанный им принцип «пять в защите – пять в нападении» принесет огромный, сенсационный успех.

Не было рядом Чернышева, сторонника классического хоккея, полагавшего, что защитники должны заниматься своими прямыми обязанностями, а не помогать форвардам с риском для собственных ворот. Не было и Боброва, поскольку футбольный сезон еще не закончился и Всеволод продолжал выступать за московский «Спартак». Поэтому у Анатолия Владимировича руки были развязаны. И он во всю мощь своей страстной натуры по собственному усмотрению принялся готовить команду к предстоящему чемпионату мира.

Обычно во время зарубежных осенних сборов советские хоккеисты жили на спортивной базе в прекрасном курортном местечке Кинбаум, километрах в сорока от Берлина. И каждое утро ездили на автобусе в «Зееленбиндер-халле» на тренировку. После обеда тренеры вновь уезжали в Берлин – заниматься с хоккеистами ГДР, а игроки отдыхали: катались по дивным кинбаумским озерам на лодках, увлекались рыбалкой. После ужина, когда возвращались тренеры, некоторые дружно и весело садились играть в «подкидного дурака» – на виноград, которым в избытке кормили спортсменов, а другие сражались в шахматы, читали.

Но в 1953 году сборы проходили иначе. Хотя советскую команду снова разместили на уютной даче в Кинбауме, на берегу озера, хоккеисты уже не бывали там. По настоянию старшего тренера для них расставили койки прямо в помещениях «Зееленбиндер-халле» – на втором этаже, в гимнастическом зале, потому что Тарасов впервые в истории советского хоккея перевел команду на режим двухразовых тренировок и считал, что тратить время на дорогу из Кинбаума в Берлин нецелесообразно.

Впрочем, по сути дела, старший тренер ввел даже не двухразовые, а почти трехразовые тренировки. Утро у хоккеистов начиналось с зарядки на льду на коньках, которая длилась минут 40—50. Затем с 12 до 14 часов проходила основная тренировка. А еще одно полноценное тренировочное занятие проводилось с 19 до 21 часа.

Более молодые воспитанники Тарасова из команды ЦДСА – Сологубов, Трегубов, Новожилов, Брунов – и другие армейские игроки справлялись с этими невиданными физическими нагрузками, поскольку были к ним подготовлены. Однако «сборники» из «Динамо» и «Крыльев Советов», а также ветераны Евгений Бабич и Александр Виноградов очень скоро выдохлись, едва волочили ноги. Правда, даже Иван Трегубов, один из самых выносливых спортсменов, и тот не переставал ворчать по поводу того, что раздеваться перед сном хоккеистам теперь вовсе не обязательно: потренировался, снял коньки – и сразу под одеяло, до следующей тренировки. А что касается Альфреда Кучевского, то он предложил укладываться в постель прямо в коньках. И хотя это была шутка, но весьма характерная для настроения большинства хоккеистов. Непривычные, изнурительные тренировки, сразу обрушившиеся на игроков, безмерно утомили их, в команде поднялся ропот: только начался сезон, а мы уже устали так, словно на дворе март, что же будет дальше?..

Между тем старший тренер продолжал увеличивать нагрузки, подавая личный пример редкостной работоспособности.

Этот тренерский фанатизм, который не может не вызывать глубокого уважения, Анатолий Владимирович Тарасов пронес через всю свою жизнь и сохранил даже в тот период, когда, расставшись с большим спортом, начал заниматься с мальчишками из клуба «Золотая шайба».

Интересно, что спустя ровно четыре года после описываемых событий, осенью 1957-го, когда советские хоккеисты впервые летели в «мекку» хоккея с шайбой для встречи с канадскими любителями[43], старший тренер сборной команды СССР А. В. Тарасов и вовсе продемонстрировал образец поистине феноменального трудолюбия.

Спортсмены летели по маршруту Москва – Торонто с посадками в Дублине и Нью-Йорке. Однако, когда Шотландия уже осталась позади, стало известно, что американцы не разрешают приземление советскому самолету. В результате авиалайнер совершил промежуточную посадку на острове Ньюфаундленд, откуда советские хоккеисты, как говорится «на перекладных», на небольших самолетиках местных авиалиний добрались наконец до цели.

Но пока решался вопрос, каким маршрутом лететь из Ньюфаундленда в Торонто, Анатолий Владимирович Тарасов случайно узнал, что вблизи аэродрома расположен небольшой каток с искусственным льдом, и немедленно назначил тренировку. Спортсмены, перенесшие утомительный перелет сперва через Западную Европу, а затем через Атлантику, быстро облачились в свое ледовое снаряжение и ведомые своим тренером вышли на лед. Смекалистые руководители ньюфаундлендского муниципалитета, узнав, что русские затеяли тренировку, сразу объявили об этом по местному радио. И все три тысячи жителей маленького северного городка, побросав работу, устремились на бесплатное и самое любимое зрелище. Спортивный зал с деревянными скамьями вместо трибун, разместившийся под сводами металлического ангара, наполнился до отказа, и именно жителям Ньюфаундленда довелось первыми из канадцев познакомиться с советским хоккеем, с хоккеистами из СССР.

А они, надо сказать, несмотря на утомительный перелет, чувствовали себя прекрасно. К этому времени Тарасов уже воспитал новое поколение игроков – гораздо более выносливых, чем знаменитые на этот счет австралийские аборигены, питающиеся плодами коки.

Но осенью 1953 года, когда основной ударной силой советского хоккея все еще оставалось поколение Всеволода Боброва, огромные физические нагрузки, предложенные старшим тренером сборной, были ему не по плечу. Жаловался на усталость даже могучий Александр Виноградов. Перед началом хоккейного сезона он, словно русский медведь за лето, всегда набирал пять-шесть килограммов лишнего веса, которые потом постепенно сбрасывал в течение двух-трех месяцев – осенью и зимой. Но в сентябре 1953 года, уже через неделю после начала сборов, Александр выглядел таким же осунувшимся, как медведь, только что вылезший весной из берлоги.

Игроки старались от души, однако потогонные тренировки вскоре измотали их. Стал откровенно саботировать указания тренера Евгений Бабич: стоило Тарасову отвернуться, как он прекращал занятия, прислонялся к борту и говорил своему приятелю по бывшей команде ВВС Павлу Жибуртовичу: – Паш, чего ты пыжишься? Зачем тебе это? Ты такой же худой, как и я…

Павел Жибуртович родился в Куйбышеве, на Волге, как и Тарасов – в семье бухгалтера. Четыре брата Жибуртовича начали заниматься спортом на Куйбышевском стадионе «Спартак», рядом с которым жили, и впоследствии двое из них стали известными хоккеистами. Когда в авиационной катастрофе вместе с командой ВВС погиб Юрий Жибуртович, его младший брат. Павел служил старшиной подразделения ПВО в Ярославле. Примерно за год до этого Павел приезжал в Москву навестить Юрия и пришел вместе с ним на каток, где минут пятнадцать поиграл в непривычный для него хоккей с шайбой. Но поскольку свидетелями того случая были Виноградов и Шувалов, то после авиакатастрофы тут же вспомнили о младшем брате погибшего Жибуртовича и срочной телеграммой отозвали его в распоряжение команды ВВС. Здесь Павел второй раз в жизни взял в руки канадскую клюшку и почти сразу принял участие в календарном матче на первенство Советского Союза.

В футбол Павел Жибуртович не играл, а потому летом 1951 года получил почти трехмесячный отпуск. Он отправился домой, в Куйбышев, и провел эти месяцы на берегу Волги, после чего почувствовал себя сильным, как Геркулес, хотя по комплекции остался худощавым. Очень скоро способный к хоккею Павел Жибуртович стал одним из лучших защитников страны. На тарасовских сборах в ГДР он старался очень добросовестно выполнять указания наставника, хотя это было нелегко. В один из дней Жибуртовича пригласили в комнату, где жили тренеры Егоров и Тарасов, и Анатолий Владимирович спросил: – Вот мы сейчас тренируемся по-новому… Как ты считаешь, ты сейчас лучше стал играть, чем раньше?

Жибуртович имел неосторожность пожать плечами и спокойно ответить: – Как играл, так и играю…

Дальнейших вопросов не последовало, но после той короткой беседы Павел сразу почувствовал, что старший тренер потерял к нему интерес.

Так через тренерскую комнату были пропущены почти все игроки. Одобрение получили те, кто говорил примерно следующее: «Да, я чувствую, что заметно прибавил в игре, чувствую себя прекрасно, очень хочется играть и тренироваться!» Но, увы, из этих молодых хоккеистов сборную составить не удавалось – их было немного, да и мастерство некоторых нуждалось в совершенствовании. А время торопило, в Москву из Веттингена уже поступил циркуляр ЛИХГ за № 60, где сообщалось, что установлены окончательные сроки проведения чемпионата мира в Стокгольме – с 26 февраля по 7 марта 1954 года. Федерация хоккея СССР уже начала перечислять на счет ЛИХГ в банке «Америкэн экспресс» (Цюрих, Сихль-портенплац, 3) взносы за проведение международных матчей– согласно уставу ЛИХГ по 50 швейцарских франков за игру. Это означало, что советский хоккей начинает входить в мировое спортивное сообщество.

И Тарасов попытался в соответствии со своими тренерскими концепциями перестроить игру бобровской тройки, в которой вместо Всеволода временно играл Николай Хлыстов.

Анатолий Владимирович стал внедрять тактику, которой придерживался в ЦДКА сам, когда после ухода Боброва и Бабича стал центральным нападающим в звене Быстров – Тарасов – Комаров. Эта тактика основывалась на том, что Тарасов перед началом атаки брал шайбу почти у своих ворот, а крайние нападающие в это время без конца совершали челночные рейсы с края на край, пытаясь запутать противника и постоянно открываясь для получения паса. Различие в игре с бобровской тройкой было существенным: Бобров и Бабич двигались вдоль бортов, стремительно приближаясь к зоне противника и подхватывая шайбу на большой скорости. А Быстров и Комаров делали много поперечных маневров, запутывая своих опекунов, и ждали момента, чтобы перехватить продольный пас Тарасова через центр площадки. На этот пас они нередко шли вдвоем, не зная, кому достанется шайба.

Эту же тактику Тарасов решил использовать в звене Бабич – Шувалов – Хлыстов.

Однако то, что годилось для сравнительно медленной тройки Тарасова, совершенно не подходило для реактивного звена Шувалова. Во время первой же настоящей пробы Бабич, на огромной скорости мчась с фланга на фланг поперек поля чуть-чуть лоб в лоб не столкнулся с Хлыстовым, совершавшим встречный маневр. Ни о какой осмысленной игре речи идти не могло, хоккеисты слишком много внимания уделяли тому, чтобы избежать столкновений друг с другом. Неразбериха на площадке была столь очевидной, что Тарасов, выслушав отрицательное мнение Бабича и Шувалова, отказался от идеи навязать бобровскому звену новую тактику.

Но ударная атлетическая подготовка продолжалась, хотя Егоров осторожно предупреждал старшего тренера о том, что ведущие игроки очень жалуются на усталость. И действительно, научно обоснованной системы такого рода тренировок еще не было, Тарасов, но сути дела, экспериментировал, не имея объективных медицинских критериев, взяв на себя всю полноту ответственности. Но этот «кавалерийский» подход к делу, игнорировавший осторожную научную основательность, не мог принести ничего хорошего. Через две недели команда оказалась в состоянии сильнейшей перетренированности и Анатолий Владимирович вынужден был согласиться на то, чтобы перебазировать игроков в Кинбаум.

Однако полноценного отдыха все же им не дал.

Между тем по плану предсезонной подготовки сборной команде после тренировок в ГДР предстояло отправиться в Чехословакию, чтобы провести три товарищеских контрольных матча. И уже первая из этих встреч отчетливо показала, что игроки выглядят чрезмерно утомленными, перетренированными.

Сведения об этом быстро достигли Москвы, где начали бить тревогу. Председатель Спорткомитета СССР Н. Н. Романов пригласил к себе государственного тренера по хоккею Александра Никифоровича Новокрещенова и поручил ему немедленно отправиться в ЧССР, чтобы на месте разобраться, в чем дело. В дополнение к этому Романов решил подключить к изучению создавшейся ситуации хоккейную общественность и вместе с Новокрещеновым послал в Чехословакию председателя Всесоюзной федерации хоккея Павла Михайловича Короткова.

События разворачивались в преддверии ноябрьских праздников, когда в СССР готовились отметить 36-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. Однако Короткову и Новокрещенову не дали возможности справить праздник дома – задание было очень и очень срочным.

И шестого ноября, накануне торжеств, они вылетели в Чехословакию.

Команду Коротков и Новокрещенов разыскали в Братиславе. Приехали в отель, где остановились советские хоккеисты, и пришли в ужас от увиденного: большинство игроков чуть ли не вповалку, не раздеваясь, лежали на койках в двух комнатах, где собрались по своей инициативе, и в полный голос, как говорится, «крыли» старшего тренера, жалуясь, что у них «ноги не ходят». Физически команда была совершенно измотана, на этой основе резко упала дисциплина.

Первое, что сделали наделенные соответствующими полномочиями Коротков и Новокрещенов, – это на три дня отменили все тренировки, предоставив игрокам полный отдых.

А потом начали разбираться…

После возвращения из Чехословакии государственный тренер по хоккею Новокрещенов и председатель общественного органа – Федерации хоккея Коротков передали в Спорткомитет СССР докладную записку, в которой был сделан подробный анализ всего происшедшего во время тренировочных сборов в ГДР.

Не только в 1953 году, но и сегодня в спортивных кругах очень часто можно услышать, что Тарасова, мол, снял с поста старшего тренера Всеволод Бобров, который пошел к Романову и сказал примерно следующее: «Или я или Тарасов!», после чего председатель Спорткомитета сделал выбор в пользу выдающегося игрока, заменив тренера.

Но это неправда. И никакая депутация хоккеистов во главе с Бобровым тоже не ходатайствовала перед Спорткомитетом о снятии Тарасова, как рассказывают другие «знающие» люди. Эти весьма устойчивые легенды ничего общего с действительностью не имеют и слишком упрощенно, искаженно представляют механизм принятия таких важных решений, как замена главного наставника сборной команды.

Конечно, Всеволод Михайлович Бобров имел самое непосредственное отношение к вопросу о том, кто будет старшим тренером сборной команды по хоккею, потому что был самым лучшим игроком и самой яркой фигурой, представлявшей точку зрения, противоположную тарасовской. Ни Виноградов, ни Бабич не могли бы без поддержки Боброва противостоять нажиму Анатолия Владимировича. Однако Всеволод Михайлович оказывал сильнейшее влияние на ход событий не какими-то конкретными действиями или демаршами перед спортивным руководством, а… самим фактом своего существования в хоккейном мире. И уяснить это очень важно, потому что проблема заключалась отнюдь не в личных симпатиях и антипатиях Тарасова и Боброва, а в том, как развиваться советскому хоккею, как готовиться к чемпионату мира. И необходимо повторить, что сводить такой серьезнейший вопрос к ситуации «или я или он!», как делают некоторые, и в том числе Анатолий Владимирович Тарасов, неправомерно, попросту говоря, неправильно.

Кстати, отнюдь не случайно Романов направил в Чехословакию не Чернышева или Боброва, а именно Новокрещенова и Короткова, людей, известных своей непредвзятостью и никак не заинтересованных в тенденциозном освещении создавшегося в сборной команде положения. К сожалению, Анатолий Владимирович Тарасов поддерживает вышеупомянутую версию о влиянии на исход дела личных отношений, хотя утверждает, что не Бобров, а он сам, Тарасов, поставил вопрос ребром: «или – или». О том, как разворачивались события после возвращения команды в Москву, Анатолий Владимирович вспоминает так: – Я набиваюсь для встречи с Романовым. Прихожу к нему и говорю: у меня не в порядке команда. Или Бобров должен быть или Тарасов. Николай Николаевич, надо меня снять, Бобров успокоится, вокруг него сцементируется команда. Надо назначить Чернышева, он дядька покладистый.

Однако Николай Николаевич Романов, прекрасно знающий все нюансы спортивных событий тех лет, не может припомнить такого разговора с Тарасовым. С другой стороны, люди, которым по должности приходилось заниматься вопросом о замене тренера сборной команды по хоккею в столь решающий, переломный момент подготовки к мировому чемпионату, излагают события совсем иначе.

Один из этих людей – Борис Васильевич Мякиньков, который в тот период был начальником Управления спортивных игр Спорткомитета СССР, иными словами, непосредственно ведал хоккейными проблемами, был полностью в курсе дела.

В спорте Мякиньков работал с 1925 года. Сперва был секретарем коллектива физкультуры КОР – клуба Октябрьской революции, предтечи общества «Локомотив», затем – директором стадиона «Локомотив» на Новорязанской улице, председателем спортклуба железнодорожников – как раз в тот период, когда там начинали такие замечательные мастера кожаного мяча, как Валентин Николаев и Василий Карцев. Впоследствии Мякиньков стал начальником Управления футбола Спорткомитета СССР. Но поскольку он был против выступления советских футболистов в Олимпийских играх 1952 года, то его от этой должности освободили и перевели руководить Управлением спортивных игр, куда входил и хоккей с шайбой. В отличие от своей «футбольной» позиции 1952 года, Мякиньков был активным сторонником участия в стокгольмском чемпионате мира по хоккею. Он часто бывал в сборной команде, знал обстановку, сложившуюся в ней.

Когда сборная вернулась из Чехословакии, вопрос о старшем тренере стоял очень остро. И его решили рассмотреть на заседании коллегии Спорткомитета СССР. Докладчиком по этому вопросу был именно Мякиньков.

– Я как начальник Управления спортигр был за то, – вспоминает Борис Васильевич, – чтобы вместо Тарасова назначить старшим тренером Чернышева. Почему? Потому что в то время Тарасов не мог морально объединить команду. И поскольку Бобров был ведущим игроком, от него, по существу, зависел успех нашего хоккея. Было заседание коллегии Спорткомитета. Вел его Андрианов. На меня была возложена задача доказать необходимость замены старшего тренера. Я бывал все время в команде и все знал. Знал обстановку. У Тарасова были, может, и правильные, но более жесткие требования. Бобров считал, что больше инициативы надо давать игрокам… Обсуждали этот вопрос, наверное, целый час, не меньше. Тарасов пользовался большим авторитетом, и когда коллегия разбирала вопрос о замене тренера, то нужны были очень веские аргументы. Только исходя из моих заявлений о том, что Чернышев может технически, а главное, морально настроить команду лучше, чем Тарасов, а Тарасов может отвечать только за техническое состояние команды, большинство членов коллегии сошлись на том, что в создавшейся ситуации тренером необходимо назначить Чернышева. Чернышев принял команду, наладил взаимопонимание между игроками, у них появилось желание играть.

Бывший заместитель председателя Спорткомитета СССР Константин Александрович Андрианов, который вел коллегию, тоже вспоминает, что на одном из заседаний в тот период стоял вопрос о «потогонной системе тренировок Тарасова».

– Я хорошо знал Чернышева, – вспоминает Андрианов. – Еще с тех времен, когда вместе с его женой работал на одном заводе. Знал его как очень хорошего спортивного воспитателя, который умеет ладить со спортсменами. Но мне казалось, что Чернышев – человек слишком добрый, а это может отрицательно сказаться на команде. И предварительно обсуждая этот вопрос с Романовым, мы из двух зол выбрали наименьшее, чтобы разрядить страсти и накаленную атмосферу в команде, возникшую в результате действий Тарасова. Но окончательное решение, конечно, оставалось за коллегией. Замена старшего тренера сборной могла производиться только на заседании коллегии Спорткомитета. Это серьезнейший вопрос! Никаких других вариантов, связанных с хождениями Боброва или Тарасова по начальству, просто и быть не могло!

Вот так в конце ноября 1953 года окончательно рухнули мечты Анатолия Владимировича Тарасова выиграть чемпионат мира с помощью талантливо изобретенного им тотального хоккея. Рухнули из-за неуемности и особой страстности его характера, из-за максимализма этого незаурядного человека, готового ради осуществления своей тренерской идеи трудиться с фанатичным упорством. Он опередил развитие хоккея на четыре-пять лет, он слишком поспешил, слишком поторопился в создании «команды наперед», не принял в расчет того, что поколение хоккеистов, составлявшее ударную силу сборной команды, не в силах воспринять его принципиально новые концепции. А подготовить новое поколение игроков он не успел… Между тем компромиссов Анатолий Владимирович не признавал.

Прошло совсем немного лет, и те революционные идеи, которые проповедовал Тарасов, стали реальностью мирового хоккея. Его предвидение полностью оправдалось. Но сам он, Анатолий Владимирович Тарасов, так и не осуществил свою великую мечту: ни разу в качестве старшего наставника сборной команды по хоккею с шайбой не привел ее к золотым медалям чемпионата мира или олимпийских игр.

Это действительно глубочайшая драма талантливого тренера, чье имя знает весь хоккейный мир.

Однако один из самых любопытных парадоксов спортивной истории состоит в том, что советские хоккеисты, дебютанты чемпионата мира 1954 года, стали его победителями именно потому, что привезли в Стокгольм не новаторский хоккей Анатолия Тарасова, а классическую схему Аркадия Чернышева в сочетании с совершенно нестандартной тактикой игры звена Всеволода Боброва.

О том интереснейшем чемпионате написано немало. Многоопытные канадцы, считавшие, что в Европе у них нет достойных соперников, были представлены командой «Ист Йорк Лидхерст моторс», не самой сильной, однако вполне добротной, игравшей в типично канадском стиле силового давления. Дебютантов русских фавориты, естественно, в расчет не принимали. Даже перед последним матчем турнира, уже после того, как советские хоккеисты победили команду Чехословакии и свели вничью матч со шведами, заносчивые канадцы все равно нашли повод, чтобы продемонстрировать свое крайнее неуважение и пренебрежение к соперникам.

В субботу советская сборная проводила последнюю тренировку на стадионе, когда там неожиданно появились спортсмены Канады. Едва взглянув в сторону русских, на которых были надеты странные кожаные велосипедные шлемы, канадцы прошествовали мимо – на другое ледовое поле, где проходил какой-то рядовой матч по хоккею с мячом.

Но этот прием психологического давления возымел совершенно обратное действие: на следующий день разъяренные советские хоккеисты неплохо отомстили высокомерным канадцам за унижение.

Любопытно, что спустя год, на чемпионате мира в западногерманском городе Крефельде, организованном «яичным королем» Мюнстерманом, который оборудовал искусственный каток на базе своего гигантского холодильника для хранения яиц, ситуация была уже совершенно иной. Несколько раз канадцы переносили собственные тренировки – только из-за того, что на них приходили советские тренеры. А в ночь перед решающим матчем СССР – Канада в гостиничный номер, где жили Бобров, Бабич и Шувалов, трижды «по ошибке» вламывались то официанты с подносами, якобы перепутавшие этажи, то подгулявшие девицы в поисках кавалеров. В итоге советским хоккеистам не удалось сомкнуть глаз. Таким образом, канадцы применили классический закулисный прием из арсенала американского профессионального бокса тридцатых годов.

Однако в Стокгольме спортсмены из Страны кленового листа все еще уповали помимо своего мастерства на устрашающую силу тех легенд, которые окружали канадский хоккей. Ходили слухи о том, будто бы некоторые североамериканские игроки швыряют шайбу с такой силой, что пробивают ею борта хоккейных «коробок». Идол «профи» по прозвищу «дикий Билл» – Билл Езиницкий из «Торонто мэйпл ливз», по рассказам, перед каждым матчем брал торжественное обязательство отправить кого-нибудь из соперников в больницу. Его отчаянной грубости подражали тысячи канадских профессионалов и любителей, в итоге каждую субботу – в игровой хоккейный день – по всей Канаде от Монреаля на востоке и до Даусона на западе, от Виннипега на юге и до Бейкер-Лейк на севере раздавался громкий хруст костей: это последователи «дикого Билла» припечатывали свои жертвы к бортам хоккейных «коробок».

На стокгольмском чемпионате игроки «Линдхерст моторс» очень быстро доказали, что все эти слухи вовсе не являются особым преувеличением. Сначала Вик Слюс учинил небывалую в истории чемпионатов мира потасовку, скинув перчатки и набросившись на одного из противников с голыми кулаками, что по хоккейным понятиям вовсе не служит синонимом безоружности, а, совсем наоборот, создает опасность нанесения особо тяжелых травм. А затем канадцы выбили игроку команды ФРГ Эгену сразу пять зубов, после чего их деморализованные соперники в основном были озабочены тем, чтобы избежать очередного столкновения с сердитыми мужчинами из Канады, мало заботясь о судьбе шайбы.

Результатом всех этих вышеупомянутых неподтвержденных слухов и реальных фактов стало то, что в субботний вечер 6 марта, накануне матча с канадцами, апартаменты отеля «Мальме», где жили советские хоккеисты, напоминали собой лагерь русских войск, готовившихся к Бородинскому сражению: спортсмены во главе с капитаном Всеволодом Бобровым, вооружившись иголками и нитками, пытались хоть как-то усилить свое плохонькое, нестандартное защитное снаряжение, которое, по мнению канадской газеты «Телеграмм», «выбросила бы даже самая простая университетская команда». Бобров нашил на внутреннюю сторону свитера подкладку из войлока, предохранявшую живот, а к нагруднику приделал своеобразный фартучек. Так же в преддверии ледового боя с грозными и загадочными канадцами поступили и другие хоккеисты. Павел Жибуртович, кроме того, дополнительно обшил кожей правую перчатку: перед отъездом на чемпионат во время последней контрольной игры ему сломали большой палец. Павел не мог даже зашнуровывать ботинки с коньками, – в этом ему помогал массажист Василий Иванович Аракчеев. Однако в матче с канадцами сломанный палец не помешал Жибуртовичу надежно охранять подступы к воротам.

Примерно в десять часов вечера русская хоккейная дружина улеглась спать.

А в одиннадцать часов произошло еще одно событие, особенно накалившее страсти вокруг решающего матча.

Проходившая в четыре периода по пятнадцать минут, при катастрофическом снегопаде и сильнейшей оттепели, превратившей лед в кашу, игра между командами СССР и Швеции закончилась вничью 1:1. И в результате турнирная ситуация оказалась весьма запутанной. В случае победы канадцев над советскими хоккеистами, в чем хозяева чемпионата не сомневались, предстоял дополнительный матч за золотые медали чемпионов Европы – снова между СССР и Швецией. Поэтому уже в субботу некоторые стокгольмские газеты широко разрекламировали переигровку, в типографиях были сверстаны афиши, извещавшие о ней, а устроители турнира оживленно потирали руки, предвидя неожиданную дополнительную коммерцию. Оргкомитет даже проинформировал члена Исполкома ЛИХГ Павла Короткова о том, какая часть выручки от дополнительного матча будет перечислена в фонд Советской федерации хоккея.

Но не только болельщики и зарубежные специалисты с уверенностью предсказывали победу канадцев. Были пессимисты и в составе советской делегации. Всеволод Михайлович Бобров в своей книге «Рыцари спорта», вышедшей в 1972 году, пишет так: «Но история щепетильна. Она не терпит фальши и неправды. Она требует безусловной точности в оценке действия каждого из людей.

Анатолий Владимирович Тарасов не очень верил в ту пору в команду и без Боброва и с Бобровым. В Стокгольме он был представителем Всесоюзного комитета по делам физкультуры и спорта. Именно он накануне матча с канадцами заявил: – Надо «сплавить» матч. У канадцев нам ни за что не выиграть. Надо беречь силы для переигровки со шведами. Надо постараться выиграть хотя бы звание чемпиона Европы.

Да, все было именно так, и переставлять факты с ног на голову не стоит…

Единственным человеком, который от начала и до конца занимал непоколебимую, мужественную и решительную линию, был старший тренер нашей сборной, заслуженный мастер спорта, ныне заслуженный тренер СССР Аркадий Иванович Чернышев».

Но поскольку, как пишет Всеволод Михайлович Бобров, «история щепетильна», то сразу, со всей ясностью и определенностью необходимо сказать следующее: никаких объективных доказательств того, что Тарасов действительно сделал такое малодушное и непатриотичное предложение, не существует. Предложение капитулировать перед канадцами, «сплавить» матч из уст Анатолия Владимировича не слышал никто.

Прошло уже три десятилетия, и, хотя живы почти все участники тех событий, история, произошедшая поздним субботним вечером на пятом этаже отеля «Мальме», выглядит в достаточной мере запутанной. Тренеры сборной Чернышев и Егоров вспоминают, что к ним пришел Мякинъков, который высказал мысль о «сбережении сил» для переигровки со шведами, ссылаясь на Тарасова. Сам Мякиньков этого не подтверждает и говорит, что Тарасов вовсе тут был ни при чем: к сборной команде его не допускали. Одного из непосредственных свидетелей – радиокомментатора Вадима Синявского уже нет в живых…[44] Павел Коротков, Александр Новокрещенов, Сергей Савин и переводчик Спорткомитета Роман Киселев, которые были в Стокгольме-54, не говоря уже о членах сборной команды, тоже не могут припомнить, чтобы Тарасов говорил кому-либо из них нечто подобное. «Разговоры такие ходили, но я непосредственно от Тарасова этого не слышал», – говорит каждый из них. И вообще всю эту запутанную историю не стоило бы ворошить совсем, если бы в вышеприведенной цитате из книги Боброва, Анатолию Владимировичу Тарасову не предъявлялось бы весьма серьезное, очень обидное и необоснованное фактами обвинение.

Но зато абсолютно соответствует истине тот факт, что старший тренер Аркадий Иванович Чернышев твердо и непоколебимо верил в победу над канадцами. Чернышев наотрез отказался созывать бюро делегации для обсуждения проблемы «сбережения сил» и произнес свою ставшую крылатой фразу: «Не будите Боброва!» А наутро собрал команду в большом номере руководителя делегации Мякинькова и прочитал трехстрочную заметку из свежего номера газеты «Правда», где кратко говорилось о том, что советские хоккеисты сыграли вничью со шведами 1:1 и что им предстоит матч с командой Канады.

– Видите, какая маленькая, осторожная заметка? – спросил старший тренер игроков. – Дома в нашу победу над канадцами, видимо, боятся верить. А мы выиграем!

На том собрании Аркадий Иванович Чернышев, обычно спокойный и невозмутимый, предстал перед своими подопечными в непривычно возбужденном состоянии. Не называя ни имен, ни фамилий, он сообщил им, что существует мнение «сберечь силы» в матче с канадцами, чтобы наверняка выиграть повторный матч со шведами и стать чемпионами Европы. Всеволод Бобров, а вслед за ним вся команда дружно возмутились, категорически заявив: – Будем сражаться с канадцами только за победу!

Шведский клуб АИК, который перед чемпионатом в товарищеском матче крупно проиграл сборной СССР, подарил советским хоккеистам большую хрустальную вазу, стоявшую в номере Мякинькова. Борис Васильевич, видимо, в одобрение слов Чернышева протянул ему эту вазу. Однако старший тренер под веселый смех всей команды сказал: – Вот когда мы выиграем у канадцев, ты наполнишь эту вазу шампанским и будешь угощать всех ребят.

Как тренер Аркадий Иванович Чернышев всегда славился тем, что придавал большое значение защитным функциям. Эту тактику нельзя назвать оборонительной, поскольку Чернышев огромное внимание уделял и нападению. Однако принципиальное отличие его тренерской концепции от идеи Тарасова состояло в том, что Аркадий Иванович не позволял защитникам чрезмерно активно подключаться к атаке и требовал от них всегда встречать противника на синей линии, чтобы не допустить его неожиданных прорывов. Зато крайние нападающие, наоборот, получали возможность все время находиться на острие атаки, редко возвращаясь в свою зону. Достойно восхищения то, что, несмотря на огромные перемены, произошедшие в мировом и советском хоккее с шайбой за минувшие три десятилетия, тактика игры московского «Динамо» явственно сохранила тенденции, заложенные Чернышевым. Это служит еще одним примером, иллюстрирующим творческое разнообразие советской школы хоккея, которая отвергает унификацию игрового почерка ведущих команд, как это происходит, например, в Канаде, где повсюду доминирует принцип силового давления и вбрасывания шайбы в зону противника.

Но в тренерских концепциях Чернышева и Тарасова было еще одно коренное различие – уже не тактическое, а, скорее, педагогическое. Анатолий Владимирович, как уже говорилось, являлся приверженцем «колхозного хоккея», требовал от игроков равного самопожертвования. Чернышев – принципиальный противник такого подхода. Ему принадлежат такие слова: – Я не помню случая, чтобы Бобров поймал шайбу на себя. Меня в то время это устраивало. Тарасов, чтобы компенсировать другие хоккейные качества, сам ложился под шайбу и требовал этого от других. Но если бы Всеволод лег под шайбу… Для меня Бобров был дороже. В него попадет шайба – он выбудет из игры, а это для команды большая потеря. Это заставляло меня не требовать от Боброва таких действий. Позже я и Александра Мальцева никогда не выпускал на поле, если команда играла в меньшинстве, вчетвером против пятерых. Мальцев не для этого создан. Он умница, его надо использовать, когда у противника четыре человека. Зачем же таких хоккейных «генералов», как Бобров или Мальцев, пускать в пехотную атаку?

Это особое внимание к каждому талантливому игроку помогло Аркадию Ивановичу Чернышеву сплотить сборную команду накануне стокгольмского чемпионата мира, а приверженность принципам классического хоккея обеспечила сборной СССР блестящую победу над знаменитыми канадцами.

К тому же пятью годами раньше Аркадий Иванович Чернышев уже приезжал в Стокгольм – вместе с Коротковым он был наблюдателем на чемпионате мира 1949 года по хоккею с шайбой – и многое приметил своим внимательным взглядом. Кроме того, в отличие от высокомерных канадцев, игнорировавших тренировки и матчи советской сборной, Чернышев и Всеволод Бобров не пропустили ни одной игры с участием североамериканцев, тщательно изучая их стиль. В результате на свет появилась такая блестящая тактическая схема игры, благодаря которой уже в первом тайме судьба матча была решепа.

Канадцы сразу ринулись в атаку, используя свою неизменную тактику силового давления, которая всегда приносила им успех в матчах с европейскими командами. Завладев шайбой, они старались побыстрее вбросить ее в зону советской сборной, куда устремлялись сразу три форварда: один шел на жесткое столкновение с защитником, второй должен был подбирать шайбу, а третий в это время уже крутился на «пятачке» и «замыкал» дальнюю штангу, в полной готовности подправить адресованную ему шайбу в ворота. Однако советские хоккеисты в отличие от других европейцев, которые в панике всей командой бросались спасаться от всегда мощного штурма канадцев, сохраняли выдержку: крайние нападающие сборной СССР не торопились приближаться к своим воротам. И как только наши защитники на миг завладевали шайбой, немедленно следовал пас в центральную зону. Этим пасом как бы «отрезались» сразу три игрока канадцев, находившихся в это время в зоне советской команды, а потому наши форварды без помех втроем на огромной скорости мчались на двух канадских защитников – это был мощный перевес.

И уже в первом тайме именно с помощью такой тактики сборная СССР забросила соперникам четыре «сухих» шайбы-близнеца!

Член исполкома ЛИХГ Павел Михайлович Коротков сидел в почетной ложе неподалеку от короля Швеции Густава IV, наследного принца Альбрехта и дипломатического корпуса шведской столицы. Разгромный счет, сокрушительная катастрофа, которая на глазах у 16 726 зрителей, собравшихся на Королевском стадионе, постигла непобедимых канадцев в игре с дебютантами чемпионатов мира, произвела ошеломляющее впечатление на сиятельных персон и послов многих стран мира. Как и в Англии 1945 года, как на Олимпиаде в Хельсинки, спорт снова способствовал тому, что авторитет СССР, страны, способной создать такую дружную и могучую команду, еще более возрос.

На следующий день газета «Оттава джорнэл» отчаянно восклицала: «Унижение нации! Национальное бедствие! Член парламента угрожает кризисом в палате общин!» А газета «Монреаль стар» писала: «Игравшая с большим подъемом русская команда дала разнервничавшимся канадцам урок в умении владеть клюшками, бегать на коньках и точно распасовывать шайбу… Русские изучили за восемь лет все приемы игры, которые считались монополией канадцев». А «Глоуб энд мэйл» добавляла: «Динамовцы[45] играли безупречно. Точность их передач особенно бросалась в глаза по сравнению с беспорядочной раскидкой канадцев»[46].

Накануне матча в одной из шведских газет появилась памятная карикатура, изображавшая канадского защитника верзилу Боба Чэпмена, который давал урок хоккея маленькому Всеволоду Боброву, сидевшему за ученической партой. Однако в действительности все получилось наоборот. И часы под стеклянным колоколом – приз лучшему нападающему чемпионата, который шведские журналисты приготовили для канадца Моу Бэйланда, был вручен капитану советской команды Всеволоду Боброву, единодушно признанному лучшим форвардом чемпионата.

И что осталось от недоступности канадцев! Они выпрашивали у советских хоккеистов клюшки с автографами, а тренер «Линдхерста» почти всю ночь просидел в номере советских наставников, сокрушаясь по поводу разгромного поражения.

Шведская газета «Морген тиднинген» так подвела конец многолетней монополии канадцев: «Прошло время, когда Канада могла присылать на первенство мира банду летчиков, мойщиков автомобилей или водителей автобусов для состязания со Старым Светом». Правда, корреспондент этой газеты, в принципе высказавший весьма справедливую мысль, в частностях был неправ: шесть игроков осрамившейся команды «Линдхерст моторе» были… пожарниками, что, впрочем, не помогло им погасить победный пыл советской сборной.

Но уже 8 марта, на следующий день после победы русских, канадцы всерьез заговорили о направлении в СССР так называемых скаутов, иными словами, разведчиков спортивных талантов, а если говорить точнее, то специалистов по «хоккейному шпионажу». А уже 11 марта, то есть спустя четыре дня после окончания чемпионата, президент Канадской любительской хоккейной ассоциации (КАХА) У. Джордж заявил: «Ввиду огромного интереса, проявляемого общественностью к русским хоккеистам, приезд их в Канаду был бы неплохим мероприятием с финансовой точки зрения. Мы и раньше обсуждали проект приглашения европейских команд, но тогда это не сулило никакой финансовой выгоды».

На конгрессе ЛИХГ в Цюрихе советские представители занимали скромные позиции, не вызывая никаких других эмоций, кроме настороженности и любопытства. А на конгрессе в Стокгольме все волшебно переменилось: они оказались в центре внимания. Хоккейный авторитет вырос небывало, именно группа англичанина Ахерна, швейцарца Краатца и шведа Эклева, которая поддерживала в ЛИХГ линию на расширение контактов с Советским Союзом, возобладала в этой влиятельной международной спортивной организации. И когда советские представители заявили, что хотели бы в 1957 году провести чемпионат мира в Москве, это встретило всеобщее одобрение. Делегаты Австрии, уже подавшие заявку на этот год, добровольно сняли свое предложение, понимая, что тайное голосование несомненно сложится в пользу Советского Союза.

И наконец, нельзя не сказать о более широком резонансе, который вызвала победа советских хоккеистов. Канадская газета «Глоуб знд мэйл», придя в себя от шока после сокрушительного поражения, вскоре написала: «В свою очередь нам следует пригласить следующей зимой московское «Динамо» в Канаду. А почему бы не пригласить и русских шахматистов и русских артистов балета? Давайте же устраивать больше спортивных соревнований и укреплять культурные связи. Этот путь ведет к миру и дружбе».

И Всеволод Бобров и Анатолий Тарасов были в Стокгольме-54. Один – капитаном советской сборной команды, другой – туристом. Именно здесь решался их принципиальный спор о понимании коллективизма в спорте, о «солистах и статистах», о том, в какой мере лучшему форварду следует принимать участие в обороне. Красивой победой со счетом 7:2 Всеволод Бобров, признанный лучшим хоккеистом чемпионата, решил спор в свою пользу.

И в этой связи особый интерес представляют слова канадского посланника в Швеции. Дипломат, видимо, прекрасно разбирался в хоккее. И хотя он, конечно же, понятия не имел о дискуссиях вокруг «игры на Боброва», которые вел Тарасов, тем не менее именно посол Канады в Швеции господин Мэтьюз, этот «человек со стороны», высказал весьма здравый аргумент в пользу концепции Боброва и Аркадия Чернышева. Отбросив осторожность, характерную для дипломатического лексикона, господин Мэтьюз решительно, заявил: – Канадцы играли очень хорошо и чисто, что, впрочем, характерно для обоих противников. Тем не менее их явно переигрывали. Русские чрезвычайно быстры в отрыве, а тактика оставления игрока на голубой линии в полной готовности к рывку вполне оправдала себя.

В Стокгольме-54 на острие атаки, на вершине эмоционального взлета всей команды неизменно находился Всеволод Бобров. Он получил полную свободу действий от старшего тренера. «Лучший бомбардир Бобров был освобожден от иных забот, кроме одной – быть душой всех комбинаций и забивать, забивать шайбы», – так вспоминал впоследствии А. И. Чернышев. Не стесненный задачами оборонительного характера, Бобров виртуозно исполнял хоккейную эквилибристику, как говорится, на носу у вратаря канадцев.

Он сам стал лучшим в мире и его команда стала лучшей в мире! Нужны ли здесь комментарии и рассуждения о «солистах и статистах» спустя четверть века?

Так завершился очный спор между тренером Тарасовым и хоккеистом Бобровым. Спор, который продолжался еще много лет заочно, когда оба этих незаурядных талантливых человека руководили лучшими хоккейными командами страны. И в этом бесконечном споре заключалась одна из самых сильных сторон нашего спорта – возможность высказывать и на практике отстаивать свою точку зрения, что в конечном счете очень благотворно отражается на развитии советского спорта в целом.

А что касается конкретных человеческих судеб… По-разному шли по жизни Всеволод Михайлович Бобров и Анатолий Владимирович Тарасов, у каждого из них были свои взлеты и свои просчеты. Но много лет спустя в Спортивном комитете Министерства обороны СССР, в отделе спортивных игр, поставили друг против друга два письменных стола.

За одним столом сидел консультант по футболу полковник Всеволод Михайлович Бобров. За другим – консультант по хоккею полковник Анатолий Владимирович Тарасов.

Как и в самом начале спортивного пути, когда они играли в одном хоккейном звене, эти два столь разных человека снова оказались вместе.

Всеволод Михайлович Бобров умер внезапно, в расцвете лет – от сердечного приступа. И эта преждевременная, обидная смерть глубоко потрясла всех любителей спорта в нашей стране, для которых Бобров всегда был олицетворением красивого, честного, благородного духа спортивной борьбы. Он пользовался громадной популярностью среди болельщиков, его слава была поистине всенародной, его наградили многими орденами, в том числе высшей правительственной наградой нашей страны – орденом Ленина. Его относили к числу наиболее выдающихся спортсменов, а как тренер он возглавлял хоккейную сборную СССР, ставшую чемпионом мира.

И все-таки жизнь Всеволода Боброва не была легкой. Пользуясь колоссальным всенародным почетом и уважением, любовью десятков миллионов людей, этот рыцарь спорта, спортивный гений был беззащитен перед мелкими уколами завистливых людей, которые всегда окружают истинный талант. Наряду с огромной славой и почестями, на его долю выпали также несправедливые обиды и разочарования, неискренность друзей. Они глубоко ранили его чистую, добрую, благородную душу и постепенно зарубками ложились на сердце, которое в конце концов не выдержало.

Когда Бобров умер, десятки тысяч людей со всех концов Москвы с самого раннего утра устремились к Дворцу спорта ЦСКА на Ленинградском проспекте, чтобы проститься с великим спортсменом: очередь растянулась до станции метро «Аэропорт», а это – многие сотни метров. Час за часом шли люди мимо гроба Всеволода Михайловича Боброва, здесь можно было увидеть футболистов и хоккеистов всех поколений. Один из болельщиков положил к изголовью своего кумира одинокую красную гвоздику, горько зарыдал и отошел в сторону. А через несколько минут прямо во Дворец ЦСКА пришлось вызывать «Скорую помощь», которая, к сожалению, уже не могла ничем помочь, установив диагноз: внезапный инфаркт от глубочайшего потрясения.

Обычно прощание со знаменитыми спортсменами, которые выступали за армейский клуб, происходит в фойе хоккейного Дворца ЦСКА. Однако во время похорон Всеволода Михайловича Боброва это правило было изменено. Через несколько дней во Дворце должен был состояться международный турнир по боксу. И организаторы траурной церемонии решили поставить постамент с телом Боброва в центре спортивного зала, на ринге, с которого были убраны ограждающие канаты.

Он лежал на ринге…

Теги: Всеволод Бобров, легендарные спортсмены.

    Загрузка...

    Полное библиографическое описание

    • Автор

      Первый автор
      Салуцкий Анатолий
    • Заглавие

      Основное
      Единство противоположностей
    • Источник

      Заглавие
      Всеволод Бобров
      Дата
      1987
      Обозначение и номер части
      Единство противоположностей
      Сведения о местоположении
      C. 108-144
    • Рубрики

      Предметная рубрика
      Персоны
    • Языки текста

      Язык текста
      Русский
    • Электронный адрес

    Салуцкий Анатолий — Единство противоположностей // Всеволод Бобров. - 1987.Единство противоположностей. C. 108-144

    Посмотреть полное описание