Всеволод Бобров

Братья Бобровы

Автор:
Салуцкий Анатолий
Источник:
Издательство:
Глава:
Братья Бобровы
Виды спорта:
Футбол, Хоккей
Рубрики:
Персоны
Регионы:
РОССИЯ
Рассказать|
Аннотация

Бобровы – тверские. В период становления российского капитализма тысячи обездоленных, безлошадных и безземельных крестьян устремились в царство капиталистического Молоха – на заводы столичного Петербурга, в первую очередь на такие гиганты, как Путиловский, Обуховский. Разные это были люди, однако

Братья Бобровы

Бобровы – тверские.

В период становления российского капитализма тысячи обездоленных, безлошадных и безземельных крестьян устремились в царство капиталистического Молоха – на заводы столичного Петербурга, в первую очередь на такие гиганты, как Путиловский, Обуховский. Разные это были люди, однако их роднило нечто общее: пытать судьбу в новых краях отправлялись самые активные, самые энергичные. Поэтому исход крестьянства в питерский пролетариат привел к тому, что в северной столице обосновался отборный рабочий люд – очень крепкой породы.

В 1906 году из тверской деревни Полубратово по уже проторенной земляками дороге пришел на Путиловский завод и пятнадцатилетний Михаил Бобров. Был он парнем физически сильным, дельным, смекалистым и потому сразу окунулся в ту новизну жизни, которую распахнул перед ним большой город.

А нового было много.

После кровавой расправы над революцией 1905 года путиловцы не переставали бурлить. Михаил Бобров, быстро овладевший сложной профессией разметчика и вошедший в рабочую элиту, не раз принимал участие в забастовках, хорошо знал будущего «всесоюзного старосту» Михаила Ивановича Калинина, которого впоследствии называл не иначе как «наш тверской». Однажды после жестокого разгона очередной стачки Боброва без суда и следствия бросили в тюрьму. И хотя просидел он в ней недолго – всего-то полмесяца, однако приобрел в сырой, холодной камере туберкулез, который в конечном итоге заставил семью Бобровых в 1919 году покинуть Петроград и переселиться в подмосковный город Пушкино с более подходящим для здоровья климатом.

Новым был и спорт. Михаил Бобров начал играть в футбол и даже входил в состав команды, которую возглавлял известный петербургский хоккеист и футболист Владимир Воног, впоследствии один из первых советских футбольных арбитров. А случайно увидев хоккей, Бобров сразу же встал на коньки, обзавелся клюшкой и увлекся этой игрой. Еще до первой мировой войны в составе путиловской рабочей команды Михаил Бобров ездил на товарищеские матчи в Хельсинки (Финляндия тогда входила в царскую Империю). И привез домой лучшие по тем временам стальные коньки знаменитой норвежской фирмы «Хааген», которые в России считались большой редкостью и были известны в народе под названием «гаги».

Эти коньки сыграли особую роль в жизни Михаила Андреевича Боброва и двух его сыновей – Владимира и Всеволода. Дело не только в том, что дети учились играть в хоккей на отцовских «гагах». Их блестящее хоккейное искусство было предопределено гораздо раньше, зимой 1912 года, когда пути-ловский рабочий Михаил Бобров познакомился со своей будущей женой Лидией Ермолаевой.

Знакомство состоялось… на катке, в Таврическом саду. Поэтому совершенно необыкновенную, неизъяснимую, всепоглощающую страсть к катанию на коньках, которая обнаружилась у Володи и Севы уже в пятилетнем возрасте, с полным основанием можно считать наследственной.

Ермолаевы – гатчинские.

Лидия Дмитриевна Ермолаева родилась в Гатчине, под Ленинградом, рядом со знаменитым гатчинским аэродромом, где протекало «детство» русской авиации, где совершали полеты первые русские летчики. Ее родной брат Михаил Ермолаев, «дядя Миша», как всегда называл его Всеволод Бобров, был известным пилотом гатчинской эпохи, он, как говорится, из одной тарелки щи хлебал с самим штабс-капитаном Петром Нестеровым, родоначальником «мертвой петли» и воздушного тарана, первым в мире летчиком-истребителем. В годы гражданской войны Михаил Ермолаев умудрился угнать из белогвардейского тыла самолет, за что одним из первых был награжден орденом Красного Знамени. Он был близко знаком с Валерием Чкаловым, провожал чкаловский экипаж в беспосадочный перелет через Северный полюс в Америку. Именно на долю Михаила Ермолаева выпала и драматическая миссия: он был ответственным дежурным по аэродрому в тот день, когда огромный самолет «Максим Горький», столкнувшись с сопровождавшим его истребителем, разбился в районе нынешней улицы Алабяна, за Соколом.

В период знакомства с Михаилом Бобровым Лидия Ермолаева работала ученицей в одном из магазинов художественной вышивки на Невском проспекте: под началом мастерицы-итальянки расшивала абажуры. Однако свадьбу пришлось отложить на два года: Лидия лучше всех закончила петербургские курсы вышивальщиц и ее направили учиться во Францию, в известную парижскую школу художественной вышивки и шитья.

В разгар петроградских революционных событий 1917 года в семье Бобровых родилась дочь Антонина. Сын Володя родился в 1920 году, когда Бобровы жили в подмосковном городе Пушкино у Михаила Дмитриевича Ермолаева. А в 1922 году в старинном городе Моршанске Тамбовской губернии появился на свет Всеволод Бобров.

Дело в том, что в голодном 1921 году большевика Михаила Андреевича Боброва направили в Тамбовскую губернию – уполномоченным по заготовке продовольствия для московских рабочих. Семья поселилась в селе Островка, в бывшей помещичьей усадьбе, где размещались правление местной сельскохозяйственной коммуны и заготовительная контора. Однажды летом 1922 года Бобров уехал по делам в уездный центр Сасово. Как раз в этот день на Островку налетела одна из банд атамана Антонова.

Волна всадников в невообразимо пестрых одеяниях и головных уборах – от фуражки до чалмы – внезапно накатилась на село. В одной из тачанок на богатых коврах сидела – нога на ногу – женщина в военном кителе, она и повелевала. Этот разбойный сброд сразу ринулся к помещичьей усадьбе.

Было время обеда. На первом этаже в своей комнатке пили чай бухгалтер с женой – их застрелили прямо через окно. Денежные купюры в то инфляционное время обесценились донельзя, счет шел) на миллионы, поэтому в конторе стояли не сейфы, а большие книжные шкафы, туго набитые тысячами ассигнаций, – для расплаты с крестьянами за продовольствие. Добыча показалась бандитам крупной: они мешками таскали деньги в тачанки.

Между тем буйная, разбойная антоновщина уже заканчивалась. По пятам конных банд неотступно двигались отряды регулярной Красной Армии. Времени у налетчиков было в обрез. Все же они решили осмотреть второй этаж и увидели там беременную женщину с маленьким ребенком на руках, за ее подол держалась пятилетняя девочка. В суматохе бандиты не разобрались, что это жена большевика-уполномоченного, выгнали ее на улицу, подожгли усадьбу и умчались.

Таким образом, судьба впервые смилостивилась над Всеволодом Бобровым еще до его появления на свет. Это обстоятельство представляется весьма примечательным по той причине, что впоследствии было много случаев, когда жизни Всеволода Боброва угрожали нелепые опасности. Однако всякий раз, и всегда в самый последний момент, судьба оказывалась благосклонной к нему.

После трагедии в селе Островка Бобровы переселились в Моршанск. Там, в старинном рубленом доме на берегу реки Цны, 1 декабря 1922 года и родился Всеволод Бобров, родился с печатью того голодного и трудного времени – очень слабым, тщедушным и болезненным. Зима уже вступила в свои права, дров не было, круглые железные печи топили дефицитными брикетами сена. Родителей не покидала тревога за жизнь новорожденного: в 1919 году в возрасте шести месяцев у Бобровых умер сын Виктор. Мучительные воспоминания об этом заставляли маму буквально не дышать над Севой. Его укутали в вату и держали в небольшой картонной коробке из-под кукол – обычно так хранят хрупкие елочные украшения.

К весне Бобровы завели корову. На ее молоке дети окрепли, а главное, отцу удалось излечиться от туберкулеза. И к Новому, 1924 году семья вернулась под Ленинград, в Гатчину.

А вскоре случился страшный пожар в доме при маленькой электростанции в Тайцах, где Михаил Андреевич работал электриком и где в служебном помещении поселились Бобровы. Здесь Сева (ему был год и два месяца) опять уцелел чудом: в поднявшейся невероятной панике, в удушающем дыму, на ощупь маме с огромным трудом удалось отыскать малыша и вынести его из огня.

Едва Лидия Дмитриевна отбежала шагов на десять от полыхавшего дома, как позади затрещали стропила и рухнувшая крыша погребла под собой остатки строения.

Наконец, в 1925 году семья переехала в Сестрорецк. С этого момента Всеволода Боброва неотступно и беззаветно стал оберегать его брат Владимир. Но это не было простой опекой старшего над младшим. Обстоятельства порой складывались так, что Володе приходилось спасать Севу с риском для собственной жизни.

В семье Бобровых как-то само собой установилось положение, при котором Всеволод был любимцем мамы, Володя – папиным сыном, а сестра Антонина, Тося, считалась как бы общей. Всеволод весь пошел в маму: и внешностью и характером – добрый, мягкий, с художественной впечатлительной натурой. Володя отличался отцовским логическим складом ума, подтянутостью, самодисциплиной. А старшая сестра Тося, пропорционально сочетая родительские черты, вдобавок была очень категоричной, принципиальной.

Но лидерство среди детей безусловно и безраздельно принадлежало Володе.

В Сестрорецке у него было прозвище Голова. Спокойный, целеустремленный, очень основательный, Володя хорошо учился, много читал, и ребята слушались его беспрекословно. Отнюдь не случайно он, и только он, был капитаном всех сестрорецких футбольных и хоккейных команд, в которых приходилось играть братьям Бобровым. Он требовал дисциплины на поле, а также опрятного внешнего вида. Удивительно, в середине тридцатых годов сборная сестрорецкой школы № 2, возглавляемая Владимиром Бобровым, выходила на лед в спортивной форме, элегантности которой могли бы позавидовать современные юные хоккеисты: в гольфах, в белых рубашках и галстучках под зелеными пуловерами.

Как-то само собой получилось, что именно Володя взял на себя роль начальника команды и ее играющего тренера. Он всем точил коньки, помогал мастерить клюшки. Он умел организовать тренировку, а перед календарными матчами на первенство Ленинградской области давал всем хоккеистам наставления по части тактики игры. Сказывалось влияние Михаила Андреевича: именно старшему сыну отец поручал «доведение до юных мозгов» своих взрослых мыслей. В Сестрорецке знали: Володя – «голова», он в хоккее специалист, он все умеет объяснить.

Особенно много внимания Володя уделял младшему брату. Отец с утра до вечера работал и проводил с детьми только выходные. А Володя каждый день играл с маленьким Севой в футбол или в хоккей, обучая его всему, что умел сам. Бобровы жили в старом арсенале петровских времен, переоборудованном в пятиэтажный жилой дом. На глухой торцевой кирпичной стене здания Володя начертил мелом футбольные ворота в натуральную величину и нарисовал в них «девятки» и «шестерки» диаметром с футбольный мяч. Сам Володя, а под его руководством и Сева часами лупили в эти «девятки» и «шестерки», отрабатывая удары. Впоследствии Всеволод Бобров не раз говорил, что без помощи старшего брата не смог бы столь быстро вырасти в спорте.

Сестрорецк двадцатых-тридцатых годов представлял собой своеобразную «высокоразвитую спортивную цивилизацию». В этом небольшом пограничном городке занятия спортом были не забавой и не доблестью, а такой же обязательной повседневностью, как работа или учеба. Даже новогодние праздники многие, в том числе Бобровы, отмечали здесь не за столом, а на льду – катаясь вокруг нарядной елки в городском саду. Тех, кто не увлекался спортом, презирали, не считали за достойных людей. Здесь были десятки хоккейных и футбольных династий: Викторовы, Бобровы, Шавыкины, Кузьмины, конечно, Худяковы, старший из которых, Лев Худяков, хотя в силу возраста и занятости сам не играл в мяч, однако всемерно содействовал развитию спорта. А возможности для этого у Льва Худякова имелись немалые: он был директором сестрорецкого завода имени Бескова.

Но многое сестрорецкие спортсмены делали своими руками. Например, вместо старой, плохонькой раздевалки построили на стадионе прекрасный спортивный павильон. Распоряжаться здесь стали двое: Степа Холоденко, совмещавший обязанности директора, завхоза, а также администратора, и Клавдия – женщина лет двадцати пяти, чью фамилию никто не знал; она жила непосредственно в павильоне и была уборщицей, буфетчицей, кассиром и контролером одновременно.

Степа навел на стадионе железный порядок. Бывший пограничник, раненный при задержании нарушителя, он не просто пользовался среди сестрорецких спортсменов авторитетом, а обладал над ними абсолютной властью, когда дело касалось каких-нибудь земляных, малярных, плотницких и прочих работ, необходимых для поддержания стадиона в идеальном состоянии. Он был грозой, когда он появлялся, все судорожно осматривались: полный ли порядок кругом? При Степе в спортивном павильоне появился даже биллиард. Холоденко был деловым, относительно молчаливым, заботливо пекся о том, чтобы на стадионе могли почаще играть подростки, однако держался с ними по-директорски строго и высокомерно.

Он разговаривал на равных только с Володей Бобровым.

Степа Холоденко уважал его за всегдашнюю аккуратность, культурное обращение и рассудительность. Он понимал, что Володя сильно отличается от тех ребят, которые неважно, с натугой учились и которых – пусть условно – можно было отнести к категории озорных. Однако эти положительные качества старшего из Бобровых лишь потому имели ценность в глазах Степы Холоденко, что Володя лучше всех своих сверстников играл в футбол и в хоккей.

Много позже Всеволод Бобров в своей книге «Самый интересный матч» так писал о старшем брате: «Должен сказать, что он и в футбол и в хоккей играл намного лучше меня. Он отличался точными ударами по воротам, комбинационным талантом. Он «выдавал» такие мячи, что не забивать их было просто невозможно. Я не сомневаюсь, что при удачно сложившихся обстоятельствах он стал бы яркой звездой в нашем спорте». Играть «намного лучше» Всеволода Боброва… Даже трудно представить такого игрока. А между тем оценка младшего брата вряд ли была преувеличенной, она совпадает с другими, как говорится, независимыми мнениями. В 1936 году на стадионе «Красная Заря» – это на Выборгской стороне – после одного из футбольных матчей, в котором принимал участие Владимир Бобров, знаменитый Валентин Федоров, игрок ленинградского «Динамо» и сборной команды РСФСР, человек, обладавший огромным авторитетом в спортивных кругах, во всеуслышание сказал о Володе: – Когда этот парень подрастет, он будет классным игроком. Очень классным. Намного лучше меня.

Опять – «намного лучше меня».

В те годы, в свои шестнадцать лет, Владимир Бобров был высоким, стройным юношей. По свидетельству очевидцев, он сразу обращал на себя внимание необычайно элегантной, красивой и рациональной манерой игры. Это не было стремлением произвести эффект на публику, а отражало его общий стиль, незаурядность его натуры. Он был виднее, заметнее всех своих сверстников не только на футбольном или хоккейном поле, но и в жизни тоже. Одним из очень немногих сестрорецких ребят он закончил десятилетку почти «на отлично», например, Всеволод, которому учеба давалась труднее, после семилетки пошел учиться в школу ФЗО при заводе имени Воскова. До войны Володя не курил, хотя это баловство было в ту пору повальным среди подростков. С мнением Володи считались не только отец, но также игроки взрослых команд, среди которых он пользовался таким же авторитетом, как у Степы Холоденко. Еще будучи школьником, Володя смело приходил в завком, чтобы решить спортивные проблемы, умел толково изложить их, и в завкоме к нему относились с большим уважением. После того как Володю первым из сестрорецких парней пригласили в команду ленинградского «Динамо», никто не сомневался в том, что старшего брата Боброва ждет выдающееся спортивное будущее.

Когда наступала зима, мальчишки начинали хоккейные сражения на «бочаге». Об этой знаменитой сестрорецкой «бочаге», где прошло спортивное детство Всеволода Боброва, написано уже немало. Однако никто не разъяснил смысла этого странного слова. А между тем его происхождение имеет не только познавательную ценность, но также проливает свет на причины одного трагического события, происшедшего на льду «бочаги».

«Бочага» – это чухонское название непроточного озера, образовавшегося на месте прежнего русла реки, старицы. Вода сюда стекает, однако не вытекает: частично испаряется, частично фильтруется через песок. В Сестрорецке «бочагу» иногда использовали для сброса отработанной воды с завода имени Воскова. Хотя это предприятие числилось инструментальным, здесь был большой металлургический цех. Сестрорецкий завод – это старый петровский завод, один из самых первых заводов в России. Но известно: при наличии металлургического цикла водяные сбросы могут быть теплыми. Особенно это сказывалось в начале зимы, когда «бочага» только-только начинала замерзать.

Но юным хоккеистам не терпелось поскорее встать на коньки, они то и дело пробовали лед. И однажды декабрьским вечером 1933 года, убедившись в его прочности, два брата Бобровых и два брата Томилиных первыми из сестрорецких ребят решили открыть хоккейный сезон на «бочаге».

Они не знали, что завод только что произвел очередной сброс теплой воды. А «бочага» – озерцо непроточное… Неокрепший еще лед подтаял и треснул, каток разбился на отдельные льдины. Четверо мальчишек в ватниках и на коньках провалились в большие полыньи, образовавшиеся на «бочаге».

Первым выбрался Володя. И сразу бросился на помощь младшему брату, который безуспешно, выбиваясь из сил, карабкался на крошившийся лед. Лежа на животе, Володя пытался схватить тонущего, но когда ему наконец удалось вытащить Севу из воды, тот был уже без сознания. В это время на крики о помощи прибежали взрослые и в таком же бессознательном состоянии вытащили из полыньи Володю и Витю Томилиных.

Откачивать ребят стали здесь же, на берегу «бочаги». Томилиных откачать не удалось. А Сева все-таки очнулся, через рот пошла вода, он начал дышать, и его отнесли домой.

На следующий день болезненный, слабенький одиннадцатилетний Севка как ни в чем не бывало бегал по морозцу.

А Володя слег с двусторонним воспалением легких и с воспалением лимфатических узлов. На теле начала слезать кожа. Отец испугался, бросился в Ленинград, привез известного в то время врача Сергея Ивановича Трухина, и тот велел с головы до ног мазать тринадцатилетнего мальчишку какой-то мазью… Всю зиму пролежал в постели старший брат, не остался на второй год в шестом классе лишь потому, что экстерном сдал экзамены. И летом 1934 года тоже не мог заниматься спортом, все еще вынужден был отдыхать, набираться сил: загорал на пляжах Финского залива – всего-то километр от дому. А для футбола здоровья не хватало… Правда, впоследствии у Владимира Боброва легкие никогда не болели. И вообще физически он был очень крепок, закален: в армии по пояс умывался снегом, купался до глубокой осени.

А через несколько лет Владимиру снова пришлось выручать младшего брата из беды.

Среди детских хоккейных матчей, которые проходили в Сестрорецке, не все были официальными: иногда шли длительные, упорные сражения с парнями из соседних поселков и городков. И после одной из таких хоккейных баталий вспыхнула драка. Объектом нападения стал маленький, юркий Севка, который в тот раз доставил соперникам особенно много хлопот своим неудержимым дриблингом. Но добро, если бы дело ограничилось легкой кулачной потасовкой – чего не бывает меж ребят. Однако кома нда гостей не отличалась такой дисциплинированностью, как сестрорецкие хоккеисты, парни там были разные… Страсти разгорелись, и кто-то ударил Севу по лицу доской с гвоздем. Володя увидел, как младший брат залился кровью, увидел, что один из нападавших достал распространенный в ту пору финский нож, – и ринулся на защиту.

Ссадина у Севы оказалась пустяковой, хотя до конца жизни он носил между бровей маленький шрам, память о том случае.

А Володю с ножевым ранением доставили в больницу.

В 1938 году братья Бобровы были уже хорошо известными в Ленинграде футболистами и хоккеистами. Оба они выступали за клуб ленинградского «Динамо», затем на год вернулись в команду завода имени Воскова, очень сильную команду, однажды на равных – со счетом 3:3– сыгравшую в хоккей даже с мастерами из «Динамо». Валентин Федоров, «положивший глаз» на Бобровых, предвидел их большое спортивное будущее, особенно в отношении Владимира, физически очень сильного, выносливого, умевшего принимать неожиданные и самые рациональные решения.

Между тем Михаил Андреевич Бобров «на старости лет», в тридцать два года, пошел учиться и закончил сначала Промышленную академию, а затем Ленинградский станкостроительный институт по специальности «холодная обработка металлов». В конце двадцатых годов он был направлен на строившийся в ту пору Сталинградский тракторный – монтировать оборудование. А по возвращении пошел работать сперва на ленинградский завод «Электрик», а потом на «Прогресс». За ним потянулся работать в Ленинград Всеволод, сразу занявший достойное место в заводских футбольно-хоккейных командах. Правда, футбол он недолюбливал, отец чуть ли не силком заставлял его играть летом. Но возможно, эта первоначальная неприязнь к футболу шла от физической немощи.

Поразительно, у высокого, статного и мощного Всеволода Боброва, которого знает весь футбольно-хоккейный мир, в сест-рорецком детстве было прозвище Козявка. Он был низкорослым и тщедушным, хотя очень подвижным и пластичным. Люди, которые имеют возможность сравнивать, утверждают, что сын Всеволода Боброва Миша в возрасте десяти-четырнадцати лет являлся абсолютной копией своего отца середины тридцатых годов.

Но Всеволод с детства отличался особым умением вести мяч, а также изумительным даром верно выбирать позицию для завершающего удара. Поэтому его ставили играть за команды старших возрастов. И в футболе Козявке было трудно, не хватало сил. А в хоккее выручали коньки, на которых Сева катался легко и виртуозно, на льду младший Бобров чувствовал себя как рыба в воде.

Итак, до 1938 года братья мощным тандемом входили в спорт. Впереди, прокладывая дорогу своей не по годам взрослой и зрелой игрой, двигался Владимир, создавая в Ленинграде славу фамилии Бобровых. За ним следовал маленький Всеволод, заставлявший знатоков спорта удивляться его мастерству и вспоминать дебют Пеки Дементьева.

Однако именно в 1938 году судьбы братьев начали расходиться. Владимир закончил десятилетку, и его призвали в армию. Служил он сравнительно недалеко от дома, в Красном селе, закончил курсы младших командиров, и его направили в Артиллерийское зенитное училище имени Баранова под Ленинградом. Он действительно весь пошел в отца, выбрал инженерную профессию и стал поистине уникальным курсантом: одновременно с учебой в артучилище поступил в Ленинградский военно-механический институт на факультет артиллерийского вооружения кораблей. Он любил электротехнику, оптику, а больше всего – сложную теоретическую баллистику. Но даже совмещая занятия в военном училище с заочной учебой в институте, Владимир умудрялся очень много играть в футбол и в хоккей, в том числе за команду завода «Прогресс», в составе которой был Всеволод, и за клубную команду ленинградского «Динамо».

Из училища его охотно отпускали на матчи: во Владимире Боброве видели восходящую спортивную звезду. А в спорте его начинали уважать все больше и больше: в то время очень немногие спортсмены могли похвастать учебой в институте.

Владимир Бобров был во всех отношениях блестящим молодым человеком.

Но в 1941 году, когда Владимир должен был демобилизоваться, началась Великая Отечественная война. 22 июня курсанты находились в летних лагерях в Красном Селе. В тот воскресный день должен был состояться спортивный праздник, в том числе футбольный матч с участием Владимира Боброва. Но в семь утра прозвучала боевая тревога, и через два часа курсанты экстренно снялись с лагеря. В первых числах июля Владимир Бобров уже был на фронте и принял боевое крещение под Кингисеппом.

А Всеволода в армию не взяли. В ту пору существовало такое правило: после окончания десятилетки на военную службу призывали в восемнадцать лет. А того, кто десятилетку не окончил, кто работал на заводе, призывали в возрасте девятнадцати. Между тем в 1941 году слесарю-инструментальщику ленинградского завода «Прогресс» Всеволоду Боброву девятнадцати еще не было. Вместе с эвакуированным заводом младший брат оказался в зауральском городе Омске.

Завод «Прогресс» разместился примерно в пяти километрах от Омска на территории СИБАКА – так сокращенно именовалась Сибирская сельскохозяйственная академия. Там же поселились эвакуированные ленинградцы. Работали почти круглыми сутками: монтировали на новом месте оборудование, осваивали выпуск изделий для фронта.

Но даже в эти труднейшие первые месяцы войны спорт не умер. В начале зимы в Москве состоялись три хоккейных матча. Об их проведении было объявлено заранее, однако в назначенный день матчи перенесли в другие места – на Патриаршие пруды, на Чистые и на пруд около Новодевичьего монастыря. Это сделали умышленно, чтобы избежать скопления зрителей, потому что Москва подвергалась воздушным бомбардировкам. Короче говоря, на матчах болельщиков практически не было. Зато репортажи об этих играх транслировались по Всесоюзному радио – в этом и состоял главный смысл хоккейных состязаний. Они должны были продемонстрировать всей стране, всем бойцам на фронте и партизанам, сражавшимся во вражеском тылу, что жизнь в столице идет нормально, ибо спорт всегда, а в годы войны особенно, был добрым символом: если в Москве проходят хоккейные матчи, значит, врага к столице не допустили!

Спорт работал и непосредственно на оборону. Индустриальный Урал начал выпускать не только танки, но также сотни тысяч пар лыж для оснащения лыжных батальонов. Экстренный выпуск этого спортинвентаря, превращенного в боевое снаряжение, по указанию правительства налаживал тогдашний председатель Всесоюзного комитета по физической культуре и спорту при Совнаркоме СССР Василий Снегов, командированный для этого в Свердловск. Впрочем, к этой огромной и важной работе вскоре присоединился весь аппарат спорткомитета, доставленный в Свердловск в одной из подмосковных электричек: вагонов дальнего следования и теплушек не хватало, поэтому к паровозу прицепили электричку. В столице оставался лишь зампред Константин Андрианов, в числе прочего занимавшийся и организацией хоккейных матчей на московских прудах.

К середине ноября первый, самый срочный заказ на лыжи был выполнен. Никто, правда, не догадывался, что этот спортинвентарь был необходим для зимнего контрнаступления советских войск под Москвой, об этом тогда знала лишь Ставка Верховного Главнокомандующего.

В Омске, как во всех других уральских и сибирских городах, куда эвакуировали заводы из центра России, с Украины, сразу же возобновились спортивные соревнования, в первую очередь, конечно, футбольные и хоккейные матчи, как наиболее зрелищные и самые любимые народом игры. Потому что спорт в то нелегкое время нужен был не только и не столько самим играющим, сколько миллионам болельщиков, пожалуй, как единственная возможность для массового отдыха, для развлечения. Впрочем, до первой военной зимы Всеволод Бобров на стадион почти не ходил: по-настоящему он начал в Омске с хоккея. И сразу же произвел сенсацию, по городу ходили разговоры: «Слышали, в команде «Прогресса» паренек есть – Бобров? Играет бесподобно!» И действительно, после команды мастеров ленинградского «Динамо», где Всеволод играл в предвоенном сезоне, на омском уровне он творил чудеса: подъезжал к своим воротам, просил мяч у голкипера – и начиналось! В одиночку он обводил пять, шесть, а иногда и семь соперников, прорывался к воротам противника, «укладывал» на лед бросившегося навстречу вратаря и тихонечко закатывал плетеный мяч в сетку.

Болельщики сходили с ума от восторга.

С весны он стал отличаться и в футболе, играя за вторую команду «Прогресса». Когда после матчей разгоряченные игроки вваливались в раздевалку, где готовилась к выходу на поле первая команда завода, кто-нибудь из дублеров каждый раз подзадоривал игроков основного состава: – Бобер снова пять штук заколошматил! Посмотрим, как вы теперь сыграете…

За первую команду Всеволод поначалу играть не хотел, капризничал, хотя приглашали его упорно. Поговаривали, что он хочет забивать побольше. Возможно, так оно и было в действительности. Но когда Бобров по настоянию отца все же перешел в группу сильнейших, то без двух-трех, а иногда и четырех голов тоже не уходил с поля.

Михаил Андреевич в это время работал начальником инструментального цеха, а на общественных началах руководил спортклубом завода «Прогресс». Его знал весь спортивный Омск.

Именно Михаил Андреевич Бобров привел в команду «Прогресса» отличного вратаря Бориса Горелова.

Вообще говоря, Борис был москвичом и эвакуировался в Омск вместе со своим заводом. «Отпетый» спортсмен, Горелов сразу пришел на стадион, где его увидел Виктор Иванович Огуренков, известный боксер, работавший инструктором физкультуры. Он пригласил Горелова в сборную омских заводов. Эта команда в финале городского футбольного кубка осенью 1941 года выиграла у «Прогресса». Это может засвидетельствовать бывший корреспондент газеты «Красный спорт» Юрий Ваньят, судивший тот матч.

Потом Горелова переманил Михаил Андреевич Бобров – не благами, а той особой дружбой, какой славился спортивный клуб «Прогресса». Переход официально утвердила председатель Городского комитета по физкультуре и спорту фигуристка Татьяна Гранаткина, и Горелов оказался в одной команде с Всеволодом Бобровым.

В юности Борис защищал ворота клубной команды ОППВ (Опытно-показательная площадка Всевобуча), прародительницы ЦДКА, и однажды в матче со «Спартаком» пропустил гол от Николая Старостина. Старостин «разгуливал» где-то справа и, казалось, особой активности не проявлял. Но, получив пас, вдруг по прямой линии пошел на ворота и ударил метров с восемнадцати. Удар был пушечный, мяч волчком закрутился в руках у ошалевшего вратаря и – взжик! – вырвался, влетел в сетку.

Именно этот удар Николая Старостина неизменно вспоминал Горелов, когда стал тренироваться с Бобровым. Всеволод любил «постучать» по воротам, и Борис уходил из них с опухшими пальцами: это был 1942 год, Бобров начинал входить в силу, и его удары становились сумасшедшими. А еще год спустя, когда Всеволод играл уже за команду военного училища и был противником Горелова, один из могучих ударов, нанесенных Бобровым с близкого расстояния, вместе с мячом опрокинул Бориса за линию ворот.

Но это произошло позже. А летом и осенью 1942 года Всеволод Бобров впервые начал блистать в «футбольном свете». Его включили в сборную города, которую по поручению обкома партии сформировал Юрий Ваньят и в которую вошли такие известные ленинградские футболисты, как Денисов, Цви-лих, Зубарев, Забегалин (тоже, кстати, из спортклуба «Прогресс»). Сборную отправили в своеобразный агитпробег – в турне по различным городам Сибири, Урала и Верхнего Поволжья, поставив перед футболистами задачу: собрать средства в фонд детских садов, эвакуированных в Омск из Сталинграда. О благородной цели поездки информировали афиши, и всюду – в Петропавловске, Челябинске, Казани, Свердловске, Тюмени – матчи собирали множество зрителей. Кроме того, эти спортивные гастроли стали как бы продолжением той важной миссии, какую в годы Великой Отечественной войны выполняли в тылу культура и искусство, вдохновлявшие людей на труд во имя Победы.

В город Омск был эвакуирован из Москвы Театр имени Вахтангова. По воскресеньям, когда на стадионе устраивали спортивные праздники, там нередко можно было увидеть Рубена Симонова с сыном Евгением, Михаила Державина с сыном Мишей, Николая Охлопкова. В теннис играла Людмила Целиковская. Эти имена благодаря театральным афишам знал весь город. Но в Омске военных лет вывешивались и футбольные афиши – в тех случаях, когда сборной города предстояли товарищеские матчи со спортсменами из других областей. На таких футбольных афишах крупными буквами обязательно перечисляли лучших омских игроков.

Осенью 1942 года болельщики впервые увидели на этих афишах новые имя и фамилию – «Всеволод Бобров», А в это время лейтенант Владимир Бобров, начальник мастерских 201-го артиллерийского 96-го пушечного полка, сражался на Калининском фронте, близ родины своих предков. В полку были большие 152-миллиметровые орудия и много крупнокалиберных передвижных установок, их исправность и боеготовность целиком и полностью зависели от артиллерийских мастерских.

Бобров командовал штатскими. Это были в основном пожилые люди – некоторые воевали еще в гражданскую, – кадровые рабочие военных заводов, добросовестный мастеровой народ с золотыми руками. Торопить, подгонять их не приходилось: в походных условиях, под открытым небом, в дождь и снег, не щадя себя, они ремонтировали боевую технику, потому что полк непрерывно участвовал в сражениях и ежедневно нес потери. Восстанавливать громадные пушки требовалось срочно. Весь ноябрь 1941 года было очень тяжко. Однако полк ни на шаг не отступил, не сдал своих позиций.

А в декабре началось наше контрнаступление. От Калинина путь 201-го артполка пролег через Ржев и Вязьму. Рабочие артиллерийских мастерских по-прежнему находились в боевых порядках войск, их не только обстреливали и бомбили, но порой атаковали прорвавшиеся в наш фронтовой тыл фашисты. Во время отражения одной из таких атак лейтенант Бобров получил пулевое ранение в ногу.

В годы сестрорецкой юности Владимир Бобров спасал Всеволода от случайных напастей, угрожавших его жизни. Теперь он защищал не только младшего брата, но также сестру, мать, отца, весь Сестрорецк, Ленинград – он защищал Родину. В судьбе братьев Бобровых, как и в судьбах миллионов других семей военной поры, преломилось высокое понятие советского патриотизма. Частные семейные хроники грозных лет, благодаря традиционным силам кровных уз, всегда отличались особым драматизмом. В гражданскую войну было немало случаев, когда брат шел на брата, и именно этот трагический конфликт стал основой многих произведений художественной литературы о той поре. В Отечественную войну происходило иначе – брат шел за брата. И это особенно рельефно подчеркивало самоотверженность, величие подвига тех, на чью долю выпал фронт. Но в то же время частные семейные хроники драматично, в переплетении конкретных судеб обнажали и суровую правду войны: ради жизни и счастья одних другие, жертвуя собой, шли в бой. Об этом вечно должны помнить потомки.

Владимир Бобров принадлежал к тому поколению спортсменов – поистине героическому поколению! – которое сменило футболки на гимнастерки, аплодисменты зрителей – на грохот канонады, чемпионские награды – на боевые ордена, спортивную славу – на бессмертие подвигов. Многие советские атлеты ушли на фронт: в первые же дни войны на московском стадионе Динамо из двенадцати тысяч спортсменов была сформирована Отдельная мотострелковая бригада особого назначения – знаменитая ОМСБОН. Когда враг приблизился к столице, она выступила в район Ленинградского шоссе и буквально под носом у противника через каждые двести метров взрывала дорожное полотно, затрудняя продвижение вражеских танковых колонн: взрыв двухсот килограммов тола создавал ров длиной 24, шириной 6 и глубиной 4 метра. А в декабре началась засылка омсбоновскнх разведывательно-диверсионных групп в тыл врага. Такие же подразделения были созданы и на базе Ленинградского института физической культуры имени Лесгафта.

Многие спортсмены, чьи имена знала вся страна, отважно сражались с врагом. Но едва возникала возможность, они – пусть на миг! – возвращались к спорту. Уже в 1942 году в городе Горьком были проведены небольшие легкоатлетические соревнования – опять с радиорепортажем для тыла и для фронта. В них принял участие отозванный на несколько дней с передовой известный бегун Николай Копылов, танкист, Герой Советского Союза. А в Москве, в Колонном зале Дома Союзов, после антифашистского митинга советских спортсменов состоялся показательный матч по боксу между Николаем Королевым и Евгением Огуренковым. Королев выиграл поединок, а через день снова ушел партизанить в тыл врага. Там же, в Колонном зале, выступил с показательными упражнениями на неделю вызванный с фронта известный гимнаст довоенной поры Глеб Бакланов, впоследствии Герой Советского Союза, генерал-полковник.

Это тоже были подвиги.

Не только Владимир Бобров, но и многие другие сестрорецкие спортсмены, сменив хоккейную клюшку на автомат или винтовку, ушли воевать. Некоторые, например Федя Чистяков или Леня Кузьмин, за иссиня черные волосы прозванный Огарком, погибли. Другие, оставшиеся в живых, похоронили на фронтах свою спортивную славу.

Где-то далеко от лейтенанта Боброва сражался с врагом голкипер славной сестрорецкой хоккейной команды, сыгравшей вничью с ленинградским «Динамо», полковой врач Алик Белаковский. А где-то совсем рядом, тоже на Калининском фронте, воевал еще один игрок той команды, Дима Цветков, которого с шестилетнего возраста все в Сестрорецке звали Егорычем. Егорыч, учившийся слесарному делу у Михаила Андреевича Боброва, ушел на фронт еще в белофинскую: обманно прибавил себе годков и вместе с Леней и Колей Кузьмиными, с Жорой Шавыкиным вступил в сестрорецкий добровольческий лыжный батальон. Кузьмина убило снайперской пулей, а Егорыч отделался ранением в плечо. Потом он снова работал на заводе имени Воскова. А когда началась Великая Отечественная, опять ушел на фронт, понятно, рядовым солдатом.

Однако вскоре стал офицером: звание прямо на передовой Цветкову присвоил лично генерал-лейтенант Иван Степанович Конев, будущий Маршал Советского Союза.

В начале 1942 года под Андриаполем убило командира роты, в которой служил Егорыч. И наша атака захлебнулась. Ведь в бою все внимание – на командира. Он, может быть, маленький, плюгавенький, а все от него зависит. Издревле известно: если командир – лев, то и бараны станут львами, а если командир – баран, даже львы превратятся в баранов. Командир поднялся, крикнул: «Ура!» – все устремятся за ним. А командир лежит – и остальные не поднимутся: не все способны быть храбрецами.

И когда убило командира, Дмитрий Цветков поднялся первым. Крикнул: «Ура!» – и птицей полетел на колючую проволоку. А бойцов учили: снимай шинель, бросай ее на «колючку» и переползай по ней через заграждение. Но Егорыч отродясь был маленьким, за всю войну на его рост так и не сыскалось подходящей шинели, вечно в телогрейке ходил. Скинув ее на бегу, Цветков прыгнул и… провалился между крестовинами, мала оказалась телогреечка. Вся рота через Цветкова перемахнула и с ходу вышибла врага из Андриаполя, Егорыч последним прибежал.

Но когда начали разбираться, кто поднял бойцов в атаку, вспомнили о Цветкове и назначили его исполнять обязанности командира ротьы. А через день был смотр полка, строй обходил Конев. Цветков и доложил: – Товарищ генерал! Первая рота третьего батальона… Но говорил Цветков фальцетом, его и в шестьдесят лет по телефону продолжали с женщиной путать, а в двадцать – тем более…

Конев повернулся к командиру полка: – У вас что, никого посерьезнее не нашлось?

Но командир рассказал, как Цветков под сильным пулеметным огнем поднял роту в атаку. И Конев сказал: – Так это же герой! Таких награждать надо! Вечером Егорычу велели нашить на ворот гимнастерки красные кубики: Конев присвоил солдату звание младшего лейтенанта. Еще через две недели Цветкову вручили орден Красной Звезды. А вскоре назначили командиром взвода полковой разведки.

В той же Калининской области Цветкову пришлось вступить во встречный бой с вражеской разведкой. А это был самый страшный бой, когда в лесу натыкались друг на друга две опытных, искушенных разведгруппы. Советские разведчики несли «языка» и на рассвете в нейтральной полосе встретили разведку врага, выходившую из нашего тыла.

Цветков прикрывал отход: стреляя, перебегал от сосны к сосне. Но когда спрятался за одним особенно толстым деревом, подумал: «Уж очень удобная сосна, вдруг за ней – фашист?» И только высунул голову, кто-то хапнул его за ворот, ударил сверху так, что искры из глаз посыпались, запахло порохом, гарью… Егорыч ничего не успел понять, только увидел перед собой упавшего фашиста и ринулся к своим. Подбежал, и сразу один из солдат спросил: «Товарищ командир, вы ранены?» Цветков хотел что-то ответить, но едва открыл рот, как выплюнул комок крови вместе с зубами. И потерял сознание.

Только в госпитале он понял, что произошло. Когда фашист схватил его за ворот, Цветков инстинктивно нажал на 83 спусковой крючок автомата, висевшего у пояса, и «прошил» врага. А удар, от которого посыпались искры из глаз, был вовсе не ударом, а… выстрелом. Маленький рост спас разведчика: пуля вошла в висок, но, поскольку фашист стрелял сверху, пошла не в мозг, а в челюсть; с корнями выбила все до единого зубы и вышла через подбородок. Но Цветков в шоке даже не почувствовал ни выстрела, ни боли… До конца войны парень воевал беззубым шамкал, как старик, жевать хлебную корку было нечем, в воде размачивал.

Пять ранений и тяжелая контузия выпали на долю героя Сталинграда Дмитрия Цветкова, одного из игроков сестрорецкой хоккейной команды, которую возглавлял Владимир Бобров. Конечно, об успехах в спорте после войны Егорычу думать уже не приходилось: вернулся с фронта инвалидом второй группы. Но между прочим много лет спустя он все-таки пришел в спорт: Всеволод Бобров пригласил друга детства работать администратором хоккейной команды.

Трагически складывался фронтовой путь и у капитана сестрорецких хоккеистов. Через месяц после первого ранения Владимир Бобров вернулся в полк. Но под Смоленском снова ранение, на сей раз тяжелое подсердечное осколочное.

Его отправили в госпиталь в Ярославль.

А Всеволод в это время уже учился в Ярославском военном интендантском училище. Только находилось оно не в Ярославле, а в Омске – эвакуировали.

Призвали Всеволода поздней осенью 1942 года – рядовым, необученным солдатом. И отвезли в военные лагеря. Там происходило формирование воинских команд для отправки на фронт. Путь Всеволода лежал в Сталинград.

Но как раз в это время в Омск приехал капитан танковых войск Дмитрий Богинов. Он был ленинградцем. В начале тридцатых годов играл в футбол и в хоккей в детских командах Таврического сада и на соседнем стадионе ткацкой фабрики имени Ф. Халтурина, где начинали Петр, Николай и Иван Дементьевы. А когда пришел работать слесарем на завод хирургических инструментов «Красногвардеец», где своих команд не было, стал выступать за спортклубы сначала «Электрика», а затем «Прогресса». В «Электрике» Богинов играл в одной футбольной команде с Владимиром Бобровым, а в хоккейной вдобавок и с Михаилом Андреевичем, который продолжал «баловаться» клюшкой. В «Прогрессе» к ним присоединился подросший Всеволод.

Но в 1939 году Дмитрия Богинова призвали в армию, и он расстался с ленинградским спортом. Всеволод Бобров сохранился в его памяти подающим надежды парнишкой, маленького роста, узкоплечим, физически слабым, хотя и вертким, с изумительным дриблингом.

Летом 1942 года Богинов был ранен под Харьковом, а затем вывезен в один из архангельских госпиталей. Вылечившись, он прибыл за назначением в Москву, и капитана направили в Омск за сибирским пополнением: ему предстояло доставить в Сталинград два солдатских эшелона. Богинов вышел из поезда на незнакомом омском перроне, и только принялся разыскивать военную комендатуру, как нос к носу столкнулся с Михаилом Андреевичем Бобровым и Иваном Христофоровичем Первухиным.

Эта встреча была архислучайной.

По пути из Москвы Богинов остановился в Челябинске, где провел несколько дней на тракторном заводе, выпускавшем танки, и в результате не по своей вине прибыл; в Омск с опозданием. С другой стороны, Михаил Андреевич Бобров и Иван Христофорович Первухин зашли на омский вокзал мимолетно. Большой, грузноватый Первухин слегка замешкался, что случалось с ним очень редко, и они не успели на очередной трамвай, отправлявшийся с конечного вокзального круга в сторону СИБАКА. А следующего трамвая предстояло ждать минимум минут пятнадцать.

Между тем начал накрапывать дождь.

Да, не замешкайся в тот раз Иван Христофорович Первухин… Тоже тверской, этот человек до войны был широко известен среди ленинградских спортсменов. Простой рабочий, он стал, по сути дела, организатором спортклубов сначала на заводе «Электрик», а потом на «Прогрессе». Всюду, куда он перекочевывал, немедленно возникали футбольно-хоккейные команды. Кроме того, Иван Христофорович славился своим замечательным сапожным искусством, именно он в омский период эвакуации, когда о спортивной обуви и слыхом не слыхивали, сшил великолепные бутсы для команды завода «Прогресс», в том числе и для Всеволода Боброва.

О скромнейшем и честнейшем Иване Христофоровиче Первухине можно было бы рассказать многое. Но о том, что он был за человек, лучше всего свидетельствует одно из его писем, пришедших в Москву к Всеволоду Боброву осенью 1948 года. Первухин писал: «Привет из Ленинграда, Сева! Во-первых, спешу тебе послать свой сердечный привет. Сева, во-вторых, поздравляю лично тебя, я рад за твой успех в первенстве СССР и Кубке СССР. Что оба звания и оба трофея у вас, Сева, я очень приветствую. И поздравляю всю вашу команду. Сева, шлю привет Михаилу Андреевичу, Вове с его семьей и Тосе. Сева, я о себе никогда ничего тебе не писал и никогда в жизни не горевал. Но, Сева, нонча так тяжело и забралась нужда, не знаю, как ее выгнать. Сева, я прошу тебя, как своего сына, и не откажи в моей просьбе. Сева, обрати на мою просьбу серьезное внимание, прошу тебя, как сына. Сева, за все мои старания не откажи в моей просьбе. Когда будешь выписывать газету «Советский спорт», выпиши и на меня на 1949 год. Здесь это очень трудно… Я очень жду и надеюсь. Первухин Иван Христофорович. Жду «Советский спорт» с 1 января, Сева, обязательно!»[4]. Вот таким был незабвенный Иван Христофорович Первухин, великий и бескорыстный любитель спорта, который замешкался чуть ли не единственный раз в жизни, что и привело к неожиданной встрече с Богиновым.

Впрочем, последняя точка в этой длинной цепи абсолютно не связанных друг с другом обстоятельств, приведших к этой встрече, была поставлена, как уже говорилось, в небесной канцелярии: погода с утра стояла отличная, но во второй половине дня, когда Бобров и Первухин, уладив городские дела, собрались ехать в городок СИБАКА, небо стало быстро затягивать. Дождь застал приятелей как раз на трамвайной остановке. Чтобы не мокнуть, они решили зайти под своды вокзала. И там, к величайшему своему изумлению, сразу столкнулись с ленинградцем Димой Богиновым.

Забыв о трамвае, Бобров и Первухин ударились в сумбурные расспросы, обязательные при таких внезапных встречах военной поры. А потом в числе прочих известий сообщили Богинову, что от Володи Боброва с июля сорок первого года вестей нет никаких – возможно, погиб, что Всеволод находится пока в военных лагерях и ожидает отправки на фронт.

На следующий день, прибыв туда, Дмитрий Богинов получил списки солдат, прошедших курс молодого бойца и готовых к переброске в Сталинград. Пишущих машинок в то время в воинских частях не было, все документы от руки, каллиграфическим почерком, исполняли штабные писари. Богинов просматривал списки новобранцев, и неожиданно в глаза ему бросилось: «Бобров Всеволод Михайлович, 1922 г. р.» Фамилия «Бобров» – весьма распространенная, и не будь той случайной встречи на омском вокзале, Богинов наверняка не обратил бы на нее внимания. Но теперь он твердо знал, чья судьба находится у него в руках.

Богинову было известно, что по решению государственных и партийных органов некоторых ведущих футболистов страны, как и некоторых артистов, ученых, не отправляли на фронт, используя их для работы в тылу. Это решение было мудрым и дальновидным, оно свидетельствовало о глубокой вере в грядущую Победу и закладывало основы послевоенного развития искусства, физической культуры и спорта. Безусловно, в тот момент Богинов не предполагал, что из маленького Севки Боброва, какого он знал, вырастет выдающийся футбольный форвард. Но он вспомнил прекрасную, зрелую игру – Владимира Боброва, которого, возможно, уже нет в живых, перед его глазами возникло постаревшее, сникшее лицо Михаила Андреевича Боброва, который проводил в армию второго сына… И дарованной ему, капитану Богинову, властью решил не брать на фронт красноармейца Всеволода Боброва, словно этот Всеволод Бобров был одним из лучших футболистов страны.

Богинов ткнул пальцем в фамилию «Бобров» и приказал писарю: – Такие маломерки мне не нужны. Вычеркни и перепиши лист. В тот раз, в Омске, Дмитрий Богинов так и не увидел Всеволода Боброва воочию. И летом 1945 года, когда впервые после войны пришел «поболеть» на московский стадион «Динамо», не узнал в высоком, атлетически сложенном форварде ЦДКА своего бывшего товарища по ленинградским футбольно-хоккейным командам. На трибунах только и говорили о Боброве, однако в сознании Богинова этот великолепный нападающий никак не ассоциировался с маленьким Севкой довоенных времен. Лишь позже кто-то из ленинградских футболистов сказал, что это и есть тот самый Севка. И встретившись с Бобровым после одного из матчей, Богинов с изумлением понял, какого «маломерка» он вычеркнул из списков призывников 1942 года.

Любопытно, что Дмитрий Цветков, в первый раз наблюдая за игрой Всеволода Боброва с трибун стадиона «Динамо», тоже абсолютно не признал его, даже в голову не пришло сопоставить могучего, рослого армейского форварда с бывшей Козявкой. Цветкову «открыл глаза» Анатолий Викторов, тоже сестрорецкий спортсмен, который впоследствии играл в хоккейной команде ВВС вместе с Бобровым. Маленький Егорыч был поражен безмерно – потрясен, сражен.

Все это происходило позже, после Победы. Однако путь в большой спорт для Всеволода Боброва начался именно осенью 1942 года, когда красноармеец Бобров остался в военных лагерях. Как раз в это время начальник Ярославского военного интендантского училища, дислоцированного в Омске, генерал Белов решил создать сильную футбольную команду. В нее вместе с лучшими игроками спортклуба «Прогресс» Зубаревым и Цвилихом был включен Всеволод Бобров.

Той же осенью он стал курсантом училища.

Команда, за которую он играл, сразу стала сильнейшей в Омске. Ее посылали для товарищеских игр в другие крупные города Сибири.

Так начала восходить спортивная звезда Всеволода Боброва.

В ярославском госпитале Владимир Бобров пролежал полгода, выписали его по инвалидной статье. Однако податься ему было некуда: он не знал, где родные, да и живы ли они вообще. И Владимир Бобров решил поехать… на фронт. Он категорически отказался от демобилизации по инвалидности и потребовал снова, направить его в действующую армию. Рапорт удовлетворили, однако сперва послали Боброва на долечивание в инвалидный дом отдыха близ Ярославля. В это время Владимиру удалось списаться с двоюродной сестрой Валентиной Бушуевой. А уж от нее в середине 1943 года он узнал адрес родных.

Письма от Михаила Андреевича начали приходить часто. В одном из них отец с душевной болью и тревогой писал о племяннике Борисе, сыне родной сестры Михаила Андреевича. Боря с самого раннего детства рос вместе с Володей и Севой, получилось так, что даже имя ему дали в семье Бобровых. Но в период эвакуации обстоятельства сложились неблагоприятно, Борю не удалось вывезти из осажденного Ленинграда. Его родители умерли, и одиннадцатилетний ребенок остался один. Он пережил все ужасы блокады и уцелел лишь благодаря исключительной воле к жизни, а также непомерному для его возраста мужеству. Хлебной пайки, выдававшейся по карточкам, не хватало, и маленький мальчик выменивал на пищу вещи, оставшиеся в доме. Но стоили эти вещи гроши, за них можно было получить лишь самую дешевую еду – студень. И однажды Борис принес с рынка студень… с трупным ядом. Когда ребенка по «дороге жизни» вывезли из Ленинграда, он заболел дистрофией в очень тяжелой форме.

Хотя Михаил Андреевич Бобров опасался, что племянник погиб, он все же не переставал наводить справки, и однажды ему удалось выяснить, что Боря остался в живых, находится в детдоме где-то в Ярославской области. Об этом он и сообщил старшему сыну.

Еще не окрепший окончательно, Владимир Бобров прервал долечивание и отправился на поиски – ему судьбой было предписано все время всех спасать. Он разыскал Борю в Пошехонье, выписал его из детдома и отправил на поезде в Омск.

Здесь Боря выжил лишь благодаря умелой заботе Антонины Бобровой. В это же время в Омск привезли десятилетнюю дочь одного из братьев Ермолаевых. Вырвав девочку из блокадного Ленинграда, родители стремились поскорее вылечить ее от дистрофии, досыта кормили ее. Однако это была роковая ошибка – ребенка не удалось спасти… А Тося поступала иначе: когда семья садилась обедать, Борю выводили на улицу, чтобы он не видел пищи. Кормили его отдельно, небольшими порциями, постепенно приучая к нормальной еде. Лишь спустя месяц он сел наконец за общий обеденный стол.

Вскоре Михаил Андреевич официально усыновил Бориса, и он стал братом Володи и Севы.

А Владимир Бобров тем временем уже был на фронте. Он служил в отделе артиллерийского вооружения 90-й дивизии, входившей в состав 3-го Белорусского фронта, вместе с передвижными артмастерскими снова находился в передовых порядках наступающих войск. К концу 1944 года у капитана Боброва вся грудь была в боевых наградах: ордена Отечественной войны I и II степени, два ордена Красной Звезды, медаль «За отвагу», две медали «За боевые заслуги».

Под самый Новый год Владимира Боброва на три дня командировали в столицу – получать новое вооружение для дивизии. Это была счастливая командировка: Новый, 1945 год, год победы, семья Бобровых встречала вместе – в Москве.

Первым в Москву перебрался один Михаил Андреевич – его перевели в столицу по приказу главка существовавшего в ту пору Наркомата вооружения, который возглавлял нарком Д. Ф. Устинов. Бобров поселился в небольшой двухкомнатной квартирке неподалеку от железнодорожной платформы Лосиноостровская, на втором этаже пятиэтажного дома. Туда вскоре приехали Тося с дочерью Аллой и Боря. А Всеволод как раз в это время стал играть в хоккейной команде ЦДКА.

Внезапное появление Володи было огромной радостью, и вся семья собралась за праздничным Столом. Не было только мамы. Мама умерла зимой с сорок второго на сорок третий.

Для Всеволода это было страшным потрясением. В то время курсанты находились в военных лагерях, связь с ними была ненадежной – только с оказией, и трагическое известие пришло к Боброву с запозданием. Быстро оформив увольнительную, он в кузове попутной машины, прячась от леденящего ветра, добрался до города, затем из конца в конец пересек его на трамвае. Но от конечной остановки до поселка СИБАКА оставалось еще два километра. Было темно и холодно. Подобрав длинные полы шинели, Всеволод побежал. Он очень спешил, однако все-таки опоздал: появился в доме в тот момент, когда все уже вернулись с кладбища.

Но за поминальный стол он не сел, а тут же отправился к могиле. Холодным декабрьским вечером в одиночестве долго стоял у свежего холмика земли, прощаясь с самым дорогим для него человеком. Именно мама всегда была главной в семье Бобровых. Она воспитывала детей и глубоко влияла на них своей мягкой, доброй натурой. Она была великой труженицей: на ее руках держался дом, она сама шила для всех одежду. Наконец, она не только любила спорт, но, как ни странно, была в семье «спортивным идеологом» и поощряла спортивные занятия детей. В детстве покупала сыновьям пирожные за каждый забитый гол, а позже непременно присутствовала на матчах с их участием. Став знаменитым футболистом, Всеволод Бобров всегда трогательно вспоминал маму и сокрушался, что ей не довелось увидеть его спортивные успехи, о которых она мечтала.

Да, он был маминым сыном, ее младшим и любимым сыном. И внезапная смерть мамы глубоко потрясла Всеволода. Еще совсем недавно мама была вполне здорова. Но вдруг – сердечный приступ, и через три дня она умерла. Стоя над маминой могилой, Всеволод, конечно, не мог знать, что и его ждет точно такая же смерть: в злосчастную июльскую пятницу 1979 года Боброва из-за сердечного недомогания привезли в госпиталь, где он и умер в воскресенье от приступа, который, зная диагноз, быстро можно было бы снять лекарством…

Встретив Новый, 1945 год, Бобровы прежде всего помянули маму. А потом каждый стал рассказывать о себе. С особым вниманием слушали, конечно, Володю – фронтовика, боевого офицера. Физическая закалка, полученная в детстве, дала себя знать: крепкий, молодой организм переборол последствия ранений. В свои двадцать четыре года Владимир Бобров ощущал прилив сил и энергии. Он уже начинал задумываться о послевоенной жизни и расспрашивал Всеволода о большом спорте, справедливо рассчитывая, что будет играть в одной из команд мастеров, скорее всего, тоже в ЦДКА.

Безусловно, Всеволод по сравнению с предвоенными временами внешне переменился неузнаваемо, возмужал и, видимо, сильно прибавил в игре. Но уж кто-кто, а Володя лучше всех знал его истинные спортивные возможности. Он очень высоко ценил способности Всеволода, однако между братьями был свой, гамбургский счет. Омские болельщики восхищались тем, что Всеволод забивал за игру по три-четыре гола. А Владимир называл эти голы рядовыми. Он так и говорил: Севка без нескольких рядовых голов не должен уйти с поля. И в понятие «рядовые голы» вкладывал будничный, буквальный смысл, имея в виду целый ряд голов. Потому что забивать в матче лишь по одному мячу считалось между братьями признаком плохой, слабой игры. Старший брат тоже не уходил с поля без нескольких забитых мячей.

И хотя за годы войны Владимир Бобров ни разу не касался ни кожаного, ни плетеного мяча, он, повзрослевший, прошедший огромную жизненную школу, уверенный в себе и знавший цену собственным спортивным способностям, не сомневался, что сможет играть в футбол и в хоккей никак не хуже Всеволода, не исключено, что и получше. Что же касается возраста, то Владимир был в самом расцвете.

Поэтому братья Бобровы, вместе встречая победный гол, подняли бокалы и за будущие совместные успехи в спорте. Оба верили в удачу и надеялись, что вскоре снова, как в прекрасные предвоенные годы, будут играть в одной команде.

Спортивный талант Всеволода Боброва в Москве заявил о себе сразу, мощно и безоговорочно.

Появившись в составе команды ЦДКА в начале зимы 1944 года, Всеволод поразил даже видавших виды армейцев. Тренировалась команда в парке у площади Коммуны, где каток заливали на месте теннисных кортов, – теперь примерно на этом месте построен Музей Вооруженных Сил СССР. И когда Бобров в первой же двусторонней игре подхватил мяч, когда он без разбега, словно пущенный из катапульты, сразу набрал полную скорость и стал одного за другим обводить противников, многие буквально ахнули. Всеволод с легкостью перекидывал клюшку из руки в руку, прикрывал мяч корпусом, и защитники не могли справиться с ним. Играющий тренер ЦДКА Павел Коротков, на собственной «шкуре» испытавший неудержимость бобровского дриблинга, был изумлен, и уже самая первая тренировочная игра бесповоротно решила вопрос о том, что новичок Бобров должен выступать за основной состав.

Но этот молниеносный успех относился только к хоккею.

Вопреки некоторым публикациям, появившимся после смерти Боброва и утверждающим, будто Всеволод заявил о себе уже в летнем сезоне 1944 года, ни один из ныне здравствующих игроков команды ЦДКА того периода не только не запомнил Боброва на футбольном поле, но до событий на катке в парке Коммуны даже не слышал его фамилии. Более того, в книге самого Всеволода Боброва «Самый интересный матч» черным по белому написано следующее: «Был жаркий августовский день 1944 года, когда я сошел на перрон столичного вокзала». Таким образом, в действительности череда обстоятельств, которые привели к открытию футбольного таланта Всеволода Боброва, была несколько иной, чем об этом сказано в большой статье о Боброве, принадлежащей перу Юрия Ваньята и появившейся вскоре после смерти В. М. Боброва. В ней сказано, будто бы Бобров приехал в Москву «в начале лета» 1944 года. Эти, казалось бы мелкие, разночтения на самом деле отражают различные мнения по поводу того, кто именно «открыл Боброва». Подробнее об этом будет рассказано в главе «Легенды и действительность».

Павел Михайлович Коротков, играющий тренер команды ЦДКА тех лет, а также многие другие люди, которые в годы войны были непосредственно связаны с Всеволодом Бобровым, так объясняют его появление в составе армейских футболистов.

В то время большинство игроков совмещали футбол с хоккеем. И когда в марте 1945 года завершился очередной хоккейный сезон, команде ЦДКА предстояло выехать на футбольный сбор в город Сухуми. Всю зиму армейцы жили в гостинице Центрального Дома Красной Армии на площади Коммуны, лишь у Григория Ивановича Федотова была небольшая комнатка в коммунальной квартире близ станции метро «Автозаводская». Но поскольку почти вся команда, сменившая коньки на бутсы, уезжала на сборы, то новичку-хоккеисту Боброву пришлось бы на сорок дней остаться в гостинице ЦДКА без товарищей. По чисто финансовым соображениям это было невыгодно. Вдобавок у руководства клуба был и другой резон взять Боброва на юг: в команде не хватало игроков для двусторонних тренировочных игр и даже «футбольный статист» мог пригодиться. Поэтому, как считает Коротков, главный тренер ЦДКА Борис Андреевич Аркадьев внял просьбе начальника команды и разрешил командировать новичка в Сухуми.

Так Всеволод Бобров оказался среди армейских футболистов.

Все остальное, как говорят в спорте, было всего лишь делом техники.

Однако существовала еще одна, неведомая даже Короткову, но самая главная причина, которая привела Всеволода Боброва на сухумские сборы 1945 года, сыгравшие особую роль в его футбольной судьбе. Об этой главной причине много лет спустя рассказал бывший тренер ЦДКА Борис Андреевич Аркадьев. Оказывается, соглашаясь с просьбой начальника команды, он умолчал о том, что независимо от всех привходящих обстоятельств, по принципиальным тренерским соображениям уже принял решение обязательно взять хоккеиста Боброва на футбольные сборы.

Одна неточная публикация порождает неверные домыслы в последующих статьях. Достаточно было одному из авторов написать, что Аркадьеву при первом знакомстве на футбольном поле летом 1944 года Бобров не приглянулся, как вслед за этим появился «развивающий» эту мысль тезис о том, что Аркадьев будто бы не сразу поверил в футболиста Боброва.

На самом же деле все обстояло как раз наоборот.

Впервые Борис Андреевич Аркадьев увидел Всеволода Боброва не на футбольном, а на хоккейном поле – во время вышеописанной двусторонней игры в парке ЦДКА на площади Коммуны. Именно об этом сам Б. А. Аркадьев сообщает в отрывках из своих неизданных записок. Написанные от руки, крупным круглым почерком, на листах в клеточку, вырванных из тетради большого формата, эти беглые заметки позволяют пролить истинный свет на историю футбольного дебюта Всеволода Боброва.

Борис Андреевич Аркадьев пишет: «Я пришел на первую тренировку хоккейной команды посмотреть на новичка, и то, что я увидел, поразило меня. Прежде всего я увидел, что новичок, попав в общество чемпионов страны, не чувствовал себя экзаменующимся и держался уверенно и спокойно и в раздевалке и на льду. Я сразу все понял: это был настоящий, волей божьей талант и мастер индивидуальной игры. «Проходимость» Боброва при помощи скоростной обводки сквозь оборону противника была буквально потрясающей… А после разыгранного приза открытия хоккейного сезона все заговорили о появлении новой хоккейной «звезды» небывалой величины».

Опытнейшему тренеру, великолепному знатоку спорта Борису Андреевичу Аркадьеву сразу стало ясно, что перед ним особый спортивный талант. И не просто спортивный, а игровой спортивный талант. Поэтому решение привлечь Всеволода Боброва к футболу созрело в нем еще зимой. Просьба начальника команды, мотивированная чисто «техническими», административными соображениями, просто-напросто опередила события.

Команда ЦДКА прибыла в Сухуми в последней декаде марта 1945 года. Несколько дней ушло на акклиматизацию, на усиленные занятия по физподготовке. Затем начались тренировки с мячом. И наконец третьего апреля состоялась первая двусторонняя игра.

Эту игру Всеволод Бобров провел с блеском, забив два мяча.

Борис Андреевич Аркадьев понял, что не ошибся в своих предположениях.

Так третьего апреля 1945 года началось стремительное футбольное восхождение Всеволода Боброва, уже осенью того же года приведшее его на стадионы Англии. Эта скрупулезная точность в, казалось бы, малозначащей дате продиктована отнюдь не стремлением в деталях увековечить биографию Всеволода Боброва. Именно в тот же самый день, в день первого футбольного триумфа Всеволода Боброва, далеко, очень далеко от черноморского Сухуми, на побережье Балтики, произошло еще одно событие, имеющее прямое отношение к теме этой главы.

В конце марта 1945 года капитан Владимир Бобров сражался в Померании. Война близилась к концу, однако наступление наших войск не было победным маршем: шли упорные бои, приходилось взламывать оборону противника.

Первого апреля погиб близкий друг Владимира Боброва капитан-артиллерист Саша Бирюков, с которым они вместе провоевали почти полтора года – срок для фронтовой дружбы немалый. Бобров в тот день сказал: «Ну вот, видно, и моя очередь подошла…» Но обстановка на фронте неожиданно переменилась: враг отступил со своих позиций, наши войска быстро двинулись вперед, как тогда говорили, «на плечах» противника. И артиллерийские мастерские сразу оказались во фронтовом тылу, в относительном удалении от передовой. Стрельбы не было, воздушные налеты не досаждали.

Третьего апреля колонна наших грузовиков с зенитными пулеметами и боеприпасами к ним медленно двигалась по одной из проселочных дорог в Померании, близ Балтийского побережья. Впереди катили два «студебеккера», а за ними красавицы ЗИС-5. Эти неприхотливые, надежные машины, столь часто выручавшие артиллеристов, они называли не иначе как «красавицами». Капитан Бобров сидел рядом с водителем в пятой или шестой машине, считая от головы колонны. Ничто не предвещало опасности.

Но судьба все-таки нашла его.

Внезапно под правым передним колесом, иначе говоря почти под Бобровым, рванула мина.

Как получилось? Ведь впереди по этой дороге уже прошли несколько машин? Видимо, водитель взял ближе к обочине…

Взрыв был сильный. Деревянную кабину грузовика разнесло вдребезги, капитана Боброва выбросило за обочину. Очнулся он в медсанбате, где ему должны; были ампутировать левую ногу. В наркоз Владимир Бобров провалился с неясным, еще не полностью осознанным, горьким и горячечным ощущением того, что теперь все кончено – он превращается в инвалида.

Но придя в себя на госпитальной койке, вдруг почувствовал, что обе ноги – вот они, здесь! Оказывается, в самый последний момент, уже на операционном столе, один из хирургов взялся провести очень сложную операцию, позволившую обойтись без ампутации.

В День Победы Владимир Бобров уже чуть ли не танцевал, ведь свою часть он не покидал, медсанбат располагался рядом.

Более того, еще через месяц начал даже играть в футбол за дивизионку – футбол был первым мирным отдыхом, первым солдатским видом спорта после победы. А когда к концу сорок пятого дивизию расформировали и капитана Боброва перевели служить под Москву, он несколько лет подряд участвовал в первенстве Московского военного округа по хоккею с мячом, выступая за одну из сильнейших армейских команд. Конечно, Владимир частенько бывал в Москве, приходил на матчи команды ЦДКА, на тренировки армейских хоккеистов. Однажды в январе 1946 года на катке в парке Центрального Дома Красной Армии он скинул шинель и гимнастерку, надел спортивную форму, Севкины коньки, взял его клюшку и вошел в игру. Евгений Бабич, увидев Владимира Боброва на льду, пришел в восторг и принялся горячо уговаривать его перейти в ЦДКА, начать серьезные тренировки, с уверенностью заявляя, что сокола видно по полету и что у Володи наверняка прекрасно пойдет игра. Но старший Бобров неопределенно улыбался и отнекивался.

А Всеволод брата не уговаривал.

Всеволод знал все.

Третьего апреля 1945 года, в день сухумского футбольного дебюта Всеволода Боброва в команде ЦДКА, взрыв мины на проселочной дороге в Померании навсегда закрыл перед его старшим братом Владимиром Бобровым путь в большой спорт. После операции, благодаря которой удалось избежать ампутации, левый голеностоп у Владимира остался покалеченным. Нога плохо слушалась, были раздроблены кости, перебит главный нерв, пальцы не двигались, и осязания в стопе не было. Ниже лодыжки начиналась нечувствительная, мертвая зона. В народе это издревле называли «костяная нога».

И с этой «костяной ногой» Владимир умудрялся играть в хоккей с мячом за сильную армейскую команду, благодаря своей изумительной, дарованной от природы технике, опыту, игровому мышлению, интуиции. Более того, никто, в том числе такой опытнейший спортсмен, как Евгений Бабич, даже не догадывался о «костяной ноге» Владимира Боброва. Ведь внешне она не отличалась от здоровой, лишь внимательно приглядевшись, можно было заметить, что Владимир чуть-чуть прихрамывает, ступая на пятку. А еще обращали внимание на то, что он частенько оступается на лестнице. Но не придавали этому значения, шутливо посмеивались. Между тем это не было случайным: левая нога, потерявшая осязание, не чувствовала ступеней.

Сам Владимир Бобров никому не говорил о своем физическом недостатке. Никому, кроме младшего брата. Да и ему признался лишь в тот момент, когда Всеволод жестко потребовал ответа, почему Володя не хочет идти в большой спорт.

Он был очень гордым, Владимир Бобров, и в спорте признавал лишь один принцип: все или ничего! Фронтовой офицер, капитан-артиллерист, он пользовался особым авторитетом среди лейтенантов из футбольной команды ЦДКА, которых хорошо знал, и они многократно, подобно Евгению Бабичу, уговаривали его вернуться в спорт, пусть не на поле, но все-таки в спорт. Действительно, благодаря своим организаторским способностям и огромному жизненному опыту, приобретенному за четыре года войны, старший Бобров вполне мог бы стать, скажем, начальником одной из команд мастеров или работником одной из спортивных организаций. Для этого была уйма возможностей. Однако Владимир Бобров от них отказался, считая, что все это – лишь около спорта. Он видел могучий, послевоенный взлет футбола, хоккея и понимал, что по своим способностям мог бы оказаться на спортивном поле рядом с Всеволодом. Поэтому он не хотел участвовать ни в каких «утешительных заездах», не хотел всю жизнь оставаться в тени спортивной славы своего младшего брата.

Братья Бобровы трогательно любили друг друга и всегда помогали друг другу. Но в спорте между ними был свой, гамбургский – особой строгости, принципиальный счет.

До войны у Владимира Боброва было право быть лучшим по спортивному таланту. Но война отняла у него это право.

И он решил совсем уйти из большого спорта.

Нигде и никогда любители футбола не болели на матчах так, как в СССР в первые послевоенные годы. Возможно, по части экспансивности советские зрители уступали итальянским тиффози, испано-аргентино-бразильским инчос и уругвайским торсидорес. Не было моды и на различного рода звуковые оформления матчей с использованием трещоток, сирен и прочих шумовых инструментов. Но что касается не разгульно-показных, а истинных, глубинных страстей, бушевавших на советских стадионах, в первую очередь на московском стадионе «Динамо», где проходили главные матчи, то даже чемпионаты мира не смогут сравниться с ними.

Потому что футбол в те годы был не просто игрой, не просто спортом. Трибуны заполняли зрители, которые только что пережили страшные бедствия, перенесли неисчислимые страдания. Народ, победивший в жесточайшей из войн, глубоко истосковался по мирному, радостному зрелищу, заменявшему отдых. Но какое массовое зрелище могла предоставить людям страна, изнуренная четырехлетними сражениями? Телевидения не было. Киностудии выпускали считанные фильмы в год, зрители ходили на них по пять-семь раз, знали наизусть все кадры. Спорт, понесший в годы войны огромные потери, не мог достичь прежнего уровня. И только всенародно любимый футбол процветал. В те годы он заменял собою все! Первенства и Кубки страны по футболу концентрировали на себе весь грандиозный, колоссальный интерес, который впоследствии стал распределяться между десятками видов спорта, между многочисленными чемпионатами мира, между олимпийскими играми и телевидением, заполняющим ныне свободное время. Достаточно окинуть взглядом широчайший спектр интересов современного зрителя, а затем мысленно сфокусировать их в одну точку – на послевоенный футбол, чтобы понять, какой накал страстей и эмоций клокотал тогда вокруг кожаного мяча. Перефразируя слова Бернарда Шоу, можно сказать, что футбол в то время «открывал души, словно штопором».

Именно в первые послевоенные годы с особой очевидностью обнаружилось, сколь дальновидным было решение наряду с деятелями культуры и искусства сохранить также кадры ведущих футболистов страны. В тот период футбол стал единственным всенародно доступным массовым зрелищем. И как бы ни морщились скептически иные снобы, не понимавшие важнейшей социальной миссии футбола того периода, этот популярнейший вид спорта был, как никогда созвучен времени. И даже чисто спортивные, казалось бы, совершенно не зависевшие от духа времени результаты футбола тоже подчеркивали его неразрывную связь с жизнью страны. Так было в 1944 году, когда Кубок СССР выиграла команда ленинградского «Зенита», – независимо от болельщицких пристрастий это было встречено взрывом всенародного ликования, потому что Ленинград, перенесший блокаду, справедливо считался одним из главных символов мужества, стойкости, Победы. И тот факт, что лучшей командой послевоенного периода была команда ЦДКА, тоже отражал умонастроения народа – именно команда армии-победительницы, а никакая другая, должна быть лучшей!

Все это утверждало в сознании людей образ футбола как зрелища и увлечения, выражающего их самые глубокие чувства. И такие настроения не могли не учитывать футболисты того времени, не умом, а сердцем понимавшие, какое большое значение в жизни народа стал играть футбол. Выбегая под звуки спортивного марша на зеленые поля стадионов, они знали, что на трибунах сидят недавние фронтовики и люди, на долю которых выпали неисчислимые тяготы военной поры. Футболисты знали, что люди пришли на стадион как на праздник. Поэтому играли футболисты по-особому.

Нет, дело не в сравнениях техники и тактики прежнего футбола с нынешним, не в заманчивых, но бесплодных попытках сопоставить уровень игры спортсменов разных поколений. Футболисты первых послевоенных лет, не имевшие ни квартир, ни машин, жившие в гостиницах и ездившие на тренировки на трамваях, были одержимы одним, но всепоглощающим страстным желанием, которое очень точно выражалось в главном футбольном девизе того времени: «Доставить радость народу!» Именно этот девиз заставлял футболистов всегда играть на пределе своих физических возможностей, на самой высокой ноте, самоотверженно и бескомпромиссно. И какие немыслимые сюжеты складывались в ту пору в чемпионатах и отдельных матчах! Какие возникали драматические ситуации!

И поскольку футбол отражал дух времени, то на острие болельщицких интересов и симпатий, конечно, были главные атрибуты победы – стремительная атака, могучий удар и гол. Валентин Николаев, полусредний команды ЦДКА, ее главный мотор, за удивительную работоспособность прозванный Электричкой, игрок забивавший множество мячей, был просто хорошо известным футболистом. А Всеволод Бобров с его неудержимым и мощным завершающим рывком, с внезапным ударом по воротам, Бобров, справедливо названный гением атаки, сразу стал кумиром болельщиков.

Если футбол в целом оказался созвучным времени, то Всеволод Бобров, гений атаки, стал как бы выразителем устремлений, настроений людей. Его слава взметнулась мгновенно. За всю историю советского футбола не было игрока, который в течение всего лишь одного сезона прошел бы путь от дебютанта команды мастеров до самого популярного бомбардира.

Как играл Бобров в сорок пятом! Еще не было травм, он был здоров и неимоверно быстр. Он упивался игрой, каждый матч был для него праздником. И он не щадил себя, не экономил силы, не стремился распределить их на весь сезон. Его нещадно били по ногам, он падал, но тут же поднимался и снова рвался к воротам противника, никогда не катался по траве, демонстрируя, как ему больно (такие сцены вообще были в ту пору не в моде, они стали бы кощунством по отношению к зрителям-фронтовикам, перенесшим ранения). Никогда Бобров не апеллировал к судьям или зрителям. Он играл яростно и благородно. Он заранее не знал, что будет делать с мячом, не готовился к тому или иному финту, все у него получалось как-то само собой. Он играл как дышал, так же естественно и свободно.

Его игре поражались все, кроме Владимира Боброва. В мае 1945 года Владимир, служивший в Померании, прочитал в армейской газете, что Всеволод, дебютировав в игре с московским «Локомотивом», забил два мяча. Однако ничуть не удивился, а в своей невозмутимой манере подумал: «Так оно и должно быть, уж я-то знаю, на что Сева способен». Понимая, что самому уже не придется по-серьезному выйти на поле, Владимир Бобров с мудрым спокойствием фронтовика без лишних эмоций и восторгов твердо рассчитывал, что Всеволод не посрамит их фамилию.

Но Всеволод-то не подозревал в то время, что брат уже навсегда распростился с большим спортом. И когда узнал из письма, что Володину дивизию расформировывают, тут же бросился к Борису Андреевичу Аркадьеву, рассказал тренеру о своем старшем брате, наделенном истинным футбольным талантом.

Вскоре бессменный «адъютант» Всеволода Боброва Николай Демидов, хорошо известный в спортивном мире под прозвищем Кокыч, повез на площадь Ногина к Главному маршалу артиллерии Николаю Николаевичу Воронову, курировавшему армейский спорт, официальное письмо с просьбой отозвать капитана Владимира Михайловича Боброва в Москву для использования его в команде ЦДКА.

В столицу Владимир прибыл вскоре после английского триумфа Всеволода. Именно в тот день, в день приезда, между братьями состоялся откровенный разговор, расставивший все точки над «и». Отказался Володя и от предложенной ему должности в Центральном спортивном клубе Армии. Он выбрал другое: службу в одной из зенитных частей.

Пути братьев Бобровых разошлись окончательно.

Однако в их судьбах все-таки было немало общего, оба жили незаурядно, ярко. Да и в делах братьев безусловно проглядывало своеобразное сходство.

Послевоенная жизнь мчалась все стремительнее. Бывшие фронтовики становились землепашцами. Возрождались плотины, заводы, города. Быстро развивался спорт, и ярко расцветал в нем футбольно-хоккейный талант Всеволода Боброва, заставляя ликовать болельщиков. Но и Владимир Бобров тоже вызывал ликование людей. По праздникам в московском небе зажигались яркие огни салютов. Мирные, торжественные залпы с самой высокой и почетной точки столицы – с Ленинских гор – много лет подряд зенитчики производили под руководством капитана артиллерии Владимира Боброва, начальника артвооружения одного из подразделений ПВО.

Последний праздничный салют с Ленинских гор Владимир Бобров провел в 1954 году, когда его младший брат Всеволод Бобров достиг зенита славы: команда СССР, дебютировав в чемпионатах мира по хоккею с шайбой, стала чемпионом мира, а ее капитан Всеволод Бобров был признан лучшим хоккейным нападающим мира.

Теги: Всеволод Бобров, легендарные спортсмены.

    Загрузка...

    Полное библиографическое описание

    • Автор

      Первый автор
      Салуцкий Анатолий
    • Заглавие

      Основное
      Братья Бобровы
    • Источник

      Заглавие
      Всеволод Бобров
      Дата
      1987
      Обозначение и номер части
      Братья Бобровы
      Сведения о местоположении
      C. 18-37
    • Рубрики

      Предметная рубрика
      Персоны
    • Языки текста

      Язык текста
      Русский
    • Электронный адрес

    Салуцкий Анатолий — Братья Бобровы // Всеволод Бобров. - 1987.Братья Бобровы. C. 18-37

    Посмотреть полное описание