Вратарь

Глава 3

Автор:
Макаров Олег Александрович
Источник:
Глава:
Глава 3
Виды спорта:
Футбол
Рубрики:
Персоны, Правила и история
Регионы:
РОССИЯ
Рассказать|
Аннотация

СРЕДИ МАСТЕРОВ ПОСВЯЩЕНИЕ В ДИНАМОВЦЫ ПРОВАЛ СРЕДИ МАСТЕРОВ Трудно передать, какая буря поднялась в моей груди. Мастера берут меня с собой в поездку! Они считают возможным доверить мне свои ворота! Из всех молодых вратарей Одессы я один, оказывается, удовлетворяю тренера Фомина! Слова этого

Глава 3

СРЕДИ МАСТЕРОВ
ПОСВЯЩЕНИЕ В ДИНАМОВЦЫ
ПРОВАЛ

СРЕДИ МАСТЕРОВ

Трудно передать, какая буря поднялась в моей груди. Мастера берут меня с собой в поездку! Они считают возможным доверить мне свои ворота! Из всех молодых вратарей Одессы я один, оказывается, удовлетворяю тренера Фомина!

Слова этого внутреннего монолога вскипали во мне сами собой. Как обычно в таких случаях, желанное принималось за действительное, и я уже вообразил, что без меня «Пищевик» вообще не может обойтись. Конечно, это не соответствовало действительности.

И все же нельзя было недооценивать решения тренера Фомина. Несколько лет напряженного труда дали, наконец, реальный результат – тот, к которому я так стремился.

Расставшись с Акимом Евгеньевичем, я почувствовал, что мне необходимо побыть одному. Домой идти было еще рано. В вечер перед посвящением меня в настоящие вратари мне хотелось подумать обо всем спокойно. Решил побродить по городу.

Был знойный летний вечер. Приморский бульвар шелестел сотнями ног. Я спустился по старинной лестнице к Луна-парку, свернул направо и вышел к большому гранитному гроту. Затем побрел дальше. Незаметно для себя очутился на Ланжероне. У самой воды прилег на одну из его отполированных морем плит. Она еще дышала дневным теплом и сильно пахла водорослями.

Под тихий монотонный плеск волн в воспаленном мозгу всплывали, обгоняя одна другую, разрозненные мысли.

Итак, меня признали мастера. Как я теперь должен держать себя? Справлюсь ли я со своим делом, оправдаю ли их доверие? И почему все-таки на мне остановился выбор? Что скажет отец, когда узнает об этом?

Не пора ли перестать хитрить с матерью? Что мне сделать, чтобы сразу показать старшим товарищам готовность всеми силами защищать честь команды? Ведь я теперь их «новый вратарь». Как много это значит!

Буйный вихрь кружился в голове. А потом внезапно охватила робость – я вспомнил рассказ о первом матче бывшего вратаря команды Анатолия Зубрицкого и почувствовал зависть.

* * *

…Это было еще до войны, когда одесский «Пищевик» назывался «Динамо» и выступал среди команд первой группы. Одесситы готовились принять на своем поле тбилисских одноклубников, чье мастерство всегда приводило в восхищение. Город знал, что его команда проиграет, и уже не счет матча интересовал болельщиков. Они с нетерпением ждали самого поединка, мечтая увидеть настоящий футбол. Задолго до его начала пестрая толпа заполнила все места на стадионе. Не обращая внимания на солнцепек, люди терпеливо дожидались выхода своих любимцев.

Но вот они выходят из туннеля. Их узнают: – Смотрите, смотрите, вот идет Хижняк…

Табак тоже на месте… А где Волин? Да вот же он!… Что вы, ослепли?… А что это за вратарь?… Кошмар! Где наш Шура Михальченко? В чем дело?… Это подлог!

Люди недоумевают, нервничают, начинают не на шутку беспокоиться. Нет, вы только подумайте! Вместо уверенного, опытного Шуры Михальченко против самого Пайчадзе выходит какой-то блондинчик, сущий птенчик. Кто это? Знаете, от наших тренеров и их экспериментов можно просто лопнуть!

Но в каждом городе имеются свои «особые» болельщики, которым все известно Они обычно распространяют «самые точные сведения» И вот уже по трибунам Одессы пошло правдоподобное объяснение. Оказывается, в предыдущем матче наш золотой Шурик повредил руку и сегодня играть не может. Запасного вратаря почему-то нет. Пришлось срочно взять из команды Дворца пионеров какого-то Толика Зубрицкого. Что он стоит, вы сейчас, товарищи, сами увидите. Ай-яй-яй! На такой важный матч поставить такого юного мальчика! Какой кошмар! Кто мог ожидать! Пайчадзе же его скушает, как тюльку, – даже не заметит. Ам! – и нет вашего Толика, пишите письма.

– Не-е, матча уже не будет. Будет избиение с одним неизвестным. Неизвестное – счет. До десяти или больше десяти штук в наши ворота.

Гудит стадион, волнуется, тревожится. Не верит он в своего нового вратаря. Чей-то по-пересыпски пронзительный голос кричит, надрываясь от высоты взятого тона:

– Толя, тикай с ворот, пока не поздно, до своей мамы!

Но Зубрицкий невозмутим. Что у него творится в душе – никому не известно. Пока что он делает все то, что полагается делать вратарю на разминке.

Но вот уже и первый свисток. Стрелка секундомера пришла в движение. И сразу же Борис Пайчадзе – звезда советского футбола – подхватывает в центре мяч… Он вихрем проносится сквозь ряды одесских футболистов, обводит двух защитников и очень сильно бьет по воротам…

Толя Зубрицкий виновато улыбается – мяч в сетке! На все это потребовалось менее двадцати секунд.

Зрители поворачиваются друг к другу. Каждый кричит что есть силы:

– Ну, что я вам говорил!

– Вот вам и Толик! Я бы сыграл не хуже. Тот же голос вопит на западной трибуне:

– Куда сдать билет?… Верните мои гроши!… Кончай обдираловку!…

А матч продолжается. Игроки ни в чем не упрекнули молодого вратаря. Они-то понимают его состояние. Да и Бориса Пайчадзе они тоже знают. Попробуй – удержи его! Жалко лишь, что все так быстро случилось. Впрочем, может, это даже к лучшему. Злее будут играть одесситы.

Они начинают наседать. И вот в ворота тбилисцев после долгого штурма влетает ответный мяч. 1:1. Вот это да! Потом уже ведут одесситы – 3:2. Хо-хо! Поэма! Классика! Хо-хо…

Ну, а как наш новый вратарь? Он, знаете, кажется, оправился от шока. Посмотрите, какие он берет мячи! Нет, этот мальчик ничего себе. Честное слово, золотой мальчик! Видите, Пайчадзе вне себя. Он не может ему забить еще один мяч. Ха-ха! Боря-а! Не лезьте из кожи! Напрасно! Вы думали, наш Толик пижон! Дудки! В нашем Дворце пионеров пижонов не держат!

– Тише, товарищи, не надо так захваливать юношу! Он очень молод. Он обязательно сорвется, вот увидите. Чудес не бывает в футболе.

И правда, Зубрицкому все труднее отбивать атаки. Он мечется в воротах, как угорелый. Где-то на какой-то минуте он обязательно сорвется.

– Не может новичок выдержать такого напряжения. Мы проиграем все равно. Дважды два – всегда четыре.

– Послушайте, стоит ли каркать, как ворона! Вы же видите, все идет нормально. Мальчик совсем очухался, и до конца матча несколько минут.

– Не уговаривайте меня, я не девушка. Вы лучше посмотрите на Пайчадзе. Вон что он вытворяет. Мама родная! Наш пацан, конечно, ничего, это точно. Но Пайчадзе все равно слопает нашего пацана. Честь самого Пайчадзе поставлена на карту! Вы понимаете, что это значит? Смотрите, смотрите!

Пайчадзе до смерти хочет забить еще один гол! Он неутомим и вездесущ. Защита не может с ним справиться. И вот он уже снова рывком уходит вперед. Финт, еще один. Впереди один Зубрицкий… До ворот семь метров… Гол!!! Будет гол!… Толя-а-а-а!…

Сейчас Зубрицкий – это вся команда. Одиннадцать воль, одиннадцать смелостей, одиннадцать бешено колотящихся сердец. Зубрицкий видит занесенную ногу Пайчадзе. Видит чуть отошедший от нее мяч… Что делать?… И он тигром бросается вперед. Наш Толик принимает удар в живот, а руки в последний миг успевают отбить мяч за ворота!… Бедный Толя!…

Многотысячный вопль. Потом мертвая тишина. Вратарь лежит на земле, сжавшись, как ребенок во сне. Рядом валяется модное кепи. Изумленный Пайчадзе склоняется над ним, бережно обнимает за плечи, что-то говорит. Потом подбегают свои ребята. Спешит наискосок через все поле врач. Бежит тренер. На одной из трибун седеющий человек забывает вытереть слезы. Его глаза широко раскрыты. Это отец Толи Зубрицкого.

А вратарь лежит все так же, как ребенок во сне, свернувшись калачиком. Только руки безвольно раскинуты по зеленой траве.

Его выносят за ворота. С ним что-то делают. Наконец по стадиону проносится вздох облегчения. Наш золотой Толя встает. Держась руками за живот, медленно, пошатываясь, бредет к воротам и прислоняется к одной из штанг. Он уже не может защищать ворота. Он в силах лишь достоять до конца матча.

Теперь тбилисцам ничего не стоит забить гол. Видите, мяч снова у Пайчадзе. Гол!… Но нет, он не хочет бить по воротам. Он бьет далеко в аут Вот человек!

И матч заканчивается победой одесситов.

Товарищи под руки ведут вратаря с поля. Народ не расходится. Народ приветствует героя матча. Очень мужественного юношу. Очень самоотверженного вратаря. Очень симпатичного пацана.

Об этой игре будут помнить долго-долго. И рассказы о ней переживут несколько поколений одесских вратарей.

* * *

…Эту историю я слышал несколько раз от разных людей. Она передавалась с неизменным восхищением. Подробности не всегда сходились. Они менялись в соответствии со вкусами, наблюдательностью или характером речи рассказчика. Но суть ее всегда оставалась одной и той же. Дебют Зубрицкого был блестящим. Он в первый же день показал себя настоящим вратарем, для которого интересы команды превыше всего. И в него сразу поверили. С тех пор он играл постоянно в команде. Пока его не пригласило киевское «Динамо». Теперь он там. А мне предстоит повторить то, что сделал он. Разумеется, это не значит, что я должен принять удар на себя. Но я должен сразу же доказать, что команда не ошиблась, остановив на мне свой выбор. Удастся ли это? Как мне хочется, чтобы было хорошо!

С моря тянет ночной прохладой. Я дрожу все сильней – не то от холода, не то от возбуждения. Завтра начнутся заботы, о которых я раньше ничего не знал. Завтра я становлюсь взрослым. Сегодня, сейчас мне предстоит навсегда распроститься с беззаботностью и ребячеством.

Ну что ж, я постараюсь не ударить лицом в грязь. Но что же меня ждет впереди – удача или провал? Стану ли настоящим вратарем или навсегда останусь дилетантом? Как узнать, как заглянуть в будущее?!.

В поезде я старался держаться спокойно, словно ничего особенного не произошло. Настроение было немного подавленным. Накануне я вернулся домой поздно. Родители были встревожены моим долгим отсутствием. Когда я им объявил, что меня берут в поездку, мать даже заплакала. В конце концов мы объяснились начистоту, и она дала свое согласие. Но как тяжела была эта сцена! Я знал, что все произойдет именно так, и все же осадок остался неприятный.

Возможно, поэтому я постарался теперь забиться в самый уголок купе и молчал, прислушиваясь к разговорам старших товарищей. Принять в них участие не решался. Я еще не переборол своей робости. Каждый из известных в Одессе футболистов был для меня настоящим кумиром. Ко всем я обращался только по имени и отчеству, а они меня называли ласково – «сынок», хотя мне уже пошел восемнадцатый год и разница в возрасте со многими игроками была не такая уж большая.

Первую остановку мы сделали во Львове. Здесь мне играть не довелось. А вот в Ужгороде случилось именно то, чего опасался наш тренер.

Матч начался для нас неудачно. Спартаковцы открыли счет и захватили инициативу. Вскоре их левый крайний нападающий столкнулся с нашим вратарем, и мы увидели, что Близинский подает знаки – просит заменить его.

– Ну вот, – вздохнул тренер, – и твой час пробил, Олег. Ни пуха ни пера! Ступай. Постарайся не волноваться.

Легко сказать – постарайся! Разве я мог приказать своему сердцу не стучать так громкое Разве мог я только одним усилием воли унять дрожь в пальцах? Еще только приближаясь к воротам, я совершенно отчетливо почувствовал, как стало подергиваться веко правого глаза. Но я тут же забыл об этом, ибо никак не мог натянуть перчатки на вспотевшие руки.

Передавая мне место, Близинский шепнул:

– Присматривай за Товтом. Это сущий черт. Но кто такой Товт, я не знал. Впрочем, даже если и знал бы его в лицо, мне это тогда вряд ли помогло бы, потому что, кроме мяча, ничего не видел. Все футболисты были на одно лицо. Даже трибуны слились в сплошной серый фон.

Я был как в тумане. Почти ничего не соображал от волнения. Но зато отчетливо видел мяч, где бы он ни находился. Только за ним следил я и, может быть, благодаря этому кое-как сдал свой первый экзамен на аттестат футбольной зрелости. Матч закончился со счетом 1:1.

После игры товарищи хвалили меня. Но я видел, что они были бы рады возвращению в ворота опытного Близинского. Это немного обидело меня.

Наутро нам сделали «выходной». По тогдашнему положению о розыгрыше мы должны были через день снова встретиться с тем же «Спартаком».

Но отдыхать не хотелось. Возбуждение все еще не улеглось. Оно требовало выхода, какой-то работы. И я упросил товарищей, чтобы они побили мне по воротам.

Мы вернулись на стадион и приступили к делу. Я лез из кожи, чтобы извлечь максимум пользы из этой тренировки. Ведь завтра надо стать снова в ворота, так как Близинский не мог вернуться в строй.

Я прыгал и падал, пока мой свитер не промок насквозь от пота. Лишь после этого вернулся в гостиницу.

Когда настало время повторного матча и мы выстроились в центре зеленого ковра, кто-то из товарищей показал мне черноволосого крепыша с насмешливыми глазами.

– Вот это и есть Дезидерий Товт. Остерегайся его.

Но как я ни старался бороться с его сильными ударами, ничего хорошего из этого не вышло. Мы проиграли со счетом 1:4, и три мяча записал в свой актив именно Товт.

Позже, когда мы встретились уже как одноклубники в киевском «Динамо», вспомнили мое боевое крещение, и я упрекнул его:

– Что же ты тогда не пощадил юнца? Разве ты не видел, что я трясусь от страха? Ведь это был мой первый матч за мастеров.

Дезидерий рассмеялся.

– Я не хотел, чтобы ты зазнался. Лучше плохо начать и хорошо кончить, чем наоборот.

Четыре пропущенных гола повергли меня в полное уныние. Возвращение в Одессу было печальным, словно я ехал с похорон. Боялся, что мои услуги вряд ли снова понадобятся «Пищевику».

Но именно тут, когда я был на грани того, чтобы вообще бросить футбол, случилось то, что смахивало на копию случая с Зубрицким и в какой-то мере спасло мою спортивную репутацию.

В Одессе мы узнали, что нам предстоит сыграть товарищеский матч с армейской командой Ташкента. Выигрыш или проигрыш не имели особого значения, но все же нам хотелось победить. Тренер сразу же включил меня в состав, который должен был выступать против гостей. Я догадался, что он хочет поберечь Близинского для более ответственных встреч, но это не задело моего самолюбия. Напротив, мелькнула надежда, что, может быть, в этом матче мне повезет больше, чем в Ужгороде.

На игру я отправился вместе с отцом. Он почти всегда приходил туда, где я играл, и это меня очень радовало. По дороге на стадион он спросил:

– Какую установку дал вам Аким Евгеньевич?

– Он сказал, что у ташкентцев быстрые нападающие и их надо держать как можно плотнее. Особенно опасен какой-то Коверзнев. Нам покажут его. Он бьет издали и точно, но любит проскользнуть к самым воротам.

– Ты нервничаешь?

– Немного.

– Я тоже волнуюсь, – сказал отец и потрепал меня по плечу.

Пожалуй, только для меня, желавшего произвести на команду и тренера выгодное впечатление после неудачи в Ужгороде, этот матч имел какое-то принципиальное значение. Я очень старался, возможно, даже переигрывал. Несколько раз я поймал себя на том, что пытался покрасивее принять легкий мяч, надеясь, что публика не заметит мою небольшую хитрость. Но одесский болельщик – дошлый, его не проведешь. Аплодисменты были жидкими, как постные ЩИ.

Но вот, когда мы вели уже 1:0 и до истечения регламента матча оставалось совсем мало времени, я увидел перед собой Коверзнева и понял, что гола не миновать. Раздумывать было некогда, и я упал ему на ногу. В тот же миг резкая боль внизу живота стегнула меня, словно бич. Я даже, помнится, вскрикнул и почувствовал, что не могу разогнуться, в глазах поплыли красные круги.

Не знаю, сколько все это продолжалось, и в точности не помню, что именно со мной делали. Знаю только, что спустя некоторое время я все же снова стал в ворота и замер, опустив руки на согнутые колени. Очень хотелось обхватить руками живот, но почему-то было стыдно показать всем, как мне больно.

Вот тогда-то я впервые в своей вратарской жизни услышал громкие аплодисменты, в значении которых невозможно было ошибиться. Болельщикам нравится, когда футболист демонстрирует самоотверженность.

Все обошлось благополучно – но удачная игра против ташкентцев и тот факт, что я уже вышел на «орбиту» мастеров, немного вскружили голову. Я уже свысока посматривал на своих сверстников, которые пока только мечтали о таком повороте своей судьбы. Я полагал, что стал полноценным членом коллектива футбольных умельцев. Это легкое головокружение едва не обошлось очень дорого.

Как-то перед очередной тренировкой Аким Евгеньевич на ходу бросил мне:

– Захватишь мячи.

И пошел к автобусу. Таскать большую сетку, полную мячей, не очень-то приятно. Поэтому, проходя мимо одного парнишки, которого мастера решили взять для просмотра (я даже не помню его имени), я сказал еще короче: – Мячи.

Когда автобус остановился на стадионе, а мы разделись и вышли на поле, оказалось, что мячей нет (парень, очевидно, меня не понял) и тренировку провести невозможно.

– Макаров, – грозно спросил тренер, – в чем дело?

Я не знал, что ответить. Низко опустил голову, что-то пробормотал. Аким Евгеньевич сразу все сообразил.

– Если мячи через полчаса не будут на стадионе, можешь вообще больше не приходить.

Я сорвался с места, провожаемый насмешливым молчанием игроков. Только один голос хлестнул по мне вдогонку. Кажется, это крикнул Хижняков.

– Пижон!

Но я уже мчался на нашу базу, не чуя под собой ног.

В то лето у меня было много свободного времени. После выздоровления Михальченко мне практически нечего было делать в команде. Меня не отпустили совсем, но вместе с тем и не использовали как вратаря. Я оставался при команде, но не в ней. Конечно, меня и это устраивало, потому что «Пищевик» был одним из сильнейших на Украине и даже такое общение с ним было для меня честью.

Свободное время я заполнял по-разному. Первым делом я решил подтянуть «хвосты» в учебе, особенно поупражняться в математике и физике. Сдавшись на мои уговоры, мать все же поставила единственное условие – хорошо учиться. Я решил не огорчать ее. Вообще-то мне и самому надоело плестись среди отстающих, тем более, что точные науки были мне всегда по душе. И сейчас, пользуясь тем, что играть почти не приходилось, я каждый день несколько часов отдавал учебе, готовясь к занятиям в новом году. Мне очень хотелось хорошо закончить среднюю школу.

Иногда я уходил в море на шаландах, когда знакомые рыбаки брали меня с собой. Однажды, находясь на борту одной шаланды, я увидел, как на палубе английского транспорта, кинувшего якорь за чертой порта, моряки развлекаются волейболом. Взгромоздясь на банку, я окликнул их и принялся объяснять жестами, что волейбол – это не то, вот футбол – настоящая игра! Давайте, мол, сыграем в футбол. Они меня поняли, и один моряк, самый высокий, сделал ладонями жест, который означал: все в порядке, будем играть.

Действительно, через некоторое время нам объявили, что английские матросы просят одну из команд Одессы провести с ними матч. Разумеется, одесситы немедленно откликнулись, но выставили против гостей несильный коллектив. И все-таки моряки здорово проиграли. В этой встрече мне запомнилась одна смешная деталь. После каждого гола вратарь гостей немедленно закуривал сигарету. Сделав две-три сильные затяжки, он сразу бросал ее, чтобы через несколько минут зажечь спичкой следующую. К концу игры возле его ворот образовалась… целая кучка сигарет.

К числу воспоминаний этого года следует также отнести и первое близкое знакомство с игрой уже известных вратарей. В Одессу перед началом сезона приезжало на сбор немало команд. И именно тут я впервые увидел Анатолия Зубрицкого, защищавшего цвета киевского «Динамо». Познакомился и с игрой его ленинградского коллеги – Виктора Набутова.

Они были разными – и внешностью не походили, и игрой принципиально отличались, хотя оба действовали на линии ворот. То была дань времени. Защитники тогда действовали не так продуманно и зрело, как в наши дни, несмотря на то, что их техника была ничуть не ниже. Защитники старались «прижаться» к своим воротам, по возможности сузить поражаемое пространство. Вратарю в этих условиях приходилось играть на линии между штангами. О выходах вперед они и не помышляли. Зубрицкий и Набутов в основном тоже играли в такой манере, и все-таки в их стиле была принципиальная разница.

Анатолий Федорович – немного выше среднего роста, широкоплечий и неторопливый. Он коротко подстрижен, всегда сосредоточен, будто прислушивается к тому, что происходит у него внутри. Играя, он был немногословен и экономичен в движениях. Бросалась в глаза его выдержка и невозмутимость. Казалось, Зубрицкого просто невозможно вывести из состояния равновесия. И только по маленьким, почти неуловимым штришкам товарищи, близко знавшие его, угадывали, когда он начинает нервничать, – особенно, если ему случалось пропустить гол. Мне нравилось еще и то, что опытный вратарь держался очень скромно, был вежлив, даже ко мне, новичку, относился ровно и спокойно.

Но вот матч заканчивался, и Зубрицкий сразу преображался. Мышцы лица расслаблялись, на нем появлялась мягкая, задушевная улыбка.

Характерной чертой игры Зубрицкого была аккуратность. Владея хорошей техникой, он старался каждый мяч принять так, чтобы затем не последовали неприятные сюрпризы, старался не отпускать его от себя. В критических ситуациях выбивал его кулаками далеко в поле.

Я смотрел на него во все глаза, словно губка впитывая в себя каждую подробность. С новой силой в памяти ожил эпизод, о котором уже говорилось. Мне казалось невероятным, что такой уравновешенный, спокойный человек мог проявить отчаянную отвагу в борьбе с легендарным Борисом Пайчадзе. Но позже, когда мы уже играли вместе в одной команде, я еще не раз был свидетелем того, как Анатолий Федорович выручал команду, идя на самые крайние меры, не щадя себя и не задумываясь, стоит или не стоит ему рисковать собой.

Но если от всей фигуры Зубрицкого веяло холодком, то Виктор Набутов поразил меня своим темпераментом и веселостью. Глядя на этого рослого спортсмена, можно было сразу догадаться, что игра в воротах для него как-то по-особому приятна.

Может быть, поэтому он и позволял себе больше, чем другие вратари.

Хочу оговориться: это мое субъективное впечатление, которое, возможно, в чем-то противоречит истине. Может быть, друзья по команде из ленинградского «Динамо», знавшие его ближе, могли бы рассказать о Набутове не только это. Но мне казалось, что Набутов старался остановить мяч, а не взять его. Нередко он это делал по-баскетбольному, одной рукой. Казалось, он всячески хочет подчеркнуть самобытность и оригинальность своего стиля. Но если вдуматься, то в такой игре, безусловно, чрезвычайно эффектной, все же есть кое-что из области рисовки. В результате он не раз расплачивался за свою небрежность.

Я понимал уже, что далеко не всякий мяч вратарю удается «привязать» к себе, что иной раз. надо довольствоваться и тем, что ты просто остановил, прервал его полет, а там – будь что будет! Но у Виктора Набутова такого брака было больше, чем у других вратарей, и это мне понравиться не могло, Не нравилось и то, что он часто «ублажал» публику, выполняя весьма эффектные броски там, где без этого можно было легко обойтись. Когда трибуны награждали его аплодисментами, он сиял, словно именинник. В общем, Набутов был, конечно, опытным вратарем и замечательно веселым парнем. Но мне хотелось больше походить на Анатолия Зубрицкого.

Однако и на того и на другого я взирал с одинаковым восхищением. Умудренные житейским обытом, они казались мне людьми совершенно особенными, до которых мне очень и очень далеко.

Вместе с Зубрицким в составе киевского «Динамо» приехали и другие выходцы из нашей команды – Виктор Севостьянов, Анатолий Жиган, Михаил Чаплыгин. Я снова увидел Петра Дементьева, который теперь играл за киевлян. И если бы мне кто-то в эти дни сказал, что в недалеком будущем я буду вместе с ними в составе одной команды – команды первой группы, я, разумеется, не поверил бы в это. Уж слишком большой казалась мне разница между нами. Я все еще относился к каждому футболисту, попавшему в классную команду, как к какому-то «чуду», и не понимал, что процесс восхождения у нас совершенно закономерен, что он является естественной наградой за кропотливый, неустанный труд и серьезное отношение к своему делу.

У меня была маленькая книжечка, куда я заносил все, что мне казалось наиболее важным для вратаря. Тут можно было найти отдельные заметки об игре того или иного голкипера, советы тренеров, цитаты из статей, казавшиеся мне важными, вырезки из журналов с изображением стражей ворот.

Таким образом, под влиянием виденного и осмысленного у меня уже вырабатывался определенный вкус, собственное отношение к избранному футбольному амплуа. Правильно разобраться в этом вопросе, очевидно, мне помогла фраза, которую я не раз слышал от Роздорожнюка: «Уважай каждый мяч!»

Он поучал, что вратарь, позволяющий себе дерзость быть с мячом на «ты», неизбежно станет его жертвой: мяч будет избегать его рук даже в тех случаях, когда, казалось бы, нет у него иного пути. Все это для меня поначалу звучало весьма абстрактно и туманно. Но с течением времени я понял, как правильно рассуждал Сергей Романович. Те же мысли, но в иной форме, высказывал мне много позже человек, которому я очень многим обязан в жизни, – прославленный в прошлом вратарь Антон Леонардович Идзковский.

Игра Зубрицкого, как мне кажется, оставила в моем вратарском почерке заметный след. Оно и понятно: на первых порах я всячески копировал его.

Лишь одно перенял я у Виктора Набутова. Иногда он смело покидал ворота и старался играть на выходе, не допуская разворота событий до критических осложнений. Смутная догадка, что в такой игре есть смысл взволновала меня. Взволновала потому, что, если это так, то мне надо (в который раз!) снова перестраиваться.

Словом, было над чем подумать.

Поздней осенью я в первый раз побывал в Киеве. «Пищевик» прибыл в столицу Украины на финальный матч розыгрыша Кубка республики. Динамовцы выставили против нас свой лучший состав. Я увидел на поле Зубрицкого, Бобкова, Лермана, Жигана, Принца, Севостьянова, Жилина, Дементьева, Чаплыгина, Виньковатова и Дашкова.

Я не играл и потому мог внимательно следить за ходом поединка. Он полностью сложился в пользу киевлян, они забили нам пять голов, а пропустили только один. Настроение у наших ребят было кислое.

Дома меня также ждала беда.

На меня учителя пожаловались. Если по физике и математике я преуспевал, то по другим предметам хромал, как говорится, на обе ноги. Слишком много внимания уделялось футболу, слишком мало – учебе. В результате мать побывала у тренера. Подробности их разговора мне неизвестны. Узнал лишь окончательное решение: я был отчислен из команды.

– До тех пор, пока ты полностью не наладишь дела в школе, – сказал мне тренер, – к мячу я тебя не допущу. Ты что ж, недоучкой хочешь остаться? Запомни раз и навсегда: кончилось то время, когда о футболистах говорили, что им знания ни к чему, что они, мол, ногами думают. Молодое поколение футболистов живет уже, слава богу, в таких условиях, когда не заниматься – тяжкий грех. Иди учись. Докажешь, что стал серьезней, – приходи. В противном случае – нам не по пути с тобой.

Я хотел тут же осуществить мысль, с которой давно носился, – поступить в военное училище. Но поразмыслив, я решил, что правильнее все же закончить десятилетку, а уж потом решать, куда идти дальше учиться. Ведь мне оставался последний класс. Да и с футболом рвать было страшно. Поэтому я засел за учебники и так же старательно, как недавно тренировался, стал «грызть гранит науки». Вскоре дело пошло на лад. Самолюбие, заговорившее во мне, помогло выправиться и оказалось неплохим средством для борьбы с ленью.

Мне было разрешено, правда, только изредка, посещать тренировки мастеров. Очевидно, наш руководитель опасался, что моего энтузиазма хватит ненадолго. Вынужденный подчиниться столь суровому решению, я старался выжать все возможное из тех редких тренировок, на которые меня допускали. А остальную энергию, накопившуюся во мне в избытке, расходовал на волейбол, баскетбол и стрельбу, выступая за команды школы на различных соревнованиях. С тех пор на «полянку» (так в Одессе называются «дикие» футбольные матчи между школьниками, проходящие на каком-нибудь пустыре) я уже не ходил.

ПОСВЯЩЕНИЕ В ДИНАМОВЦЫ

Незаметно прошла зима 1948 года. Весна заиграла всеми красками. На Черноморское побережье начали стягиваться многие иногородние команды, привыкшие проводить тут весенний учебно-тренировочный сбор. Вновь приехали динамовцы Киева и Ленинграда, прибыли команды второй группы. Наш «Пищевик» также обосновался лагерем для сосредоточенной подготовки к новому сезону. Место было выбрано приятное – санаторий имени Чкалова. Я все еще оставался на положении «блудного сына». Разрешили мне только приезжать на тренировки.

Фактически мое участие в подготовке команды, которая казалась самой желанной, было сведено до минимума. Тренировки также приносили мало радости. Я пребывал на них в роли «отверженного», которому никак не могут простить былые прегрешения. И хоть учителя на меня уже не жаловались, хоть школа, так сказать, не имела ко мне претензий, в команде до сих пор не могли забыть, что я пренебрег учебой. Может быть, тренер был бы со мной более покладистым, если бы у «Пищевика» не ладилось дело с вратарями. Но этого не было. Мои услуги могли потребоваться лишь где-то в будущем.

И все же, как ни странно, я чувствовал, что эта весна не пройдет для меня бесследно. Не могу сказать, на чем зиждилась такая уверенность. Может быть, заговорило сознание, что я вполне созрел для игры в воротах, а может быть, и юношеский оптимизм. Но так или иначе, я почти наверняка знал, что не одна, так другая команда пригласит меня к себе именно этой весной.

И случилось то, что я предчувствовал.

Однажды наш тренер сказал:

– Динамовцы Киева собираются провести двустороннюю игру своих составов. У них заболел один из вратарей, просят, чтоб их выручили. Сыграешь за их дубль?

– Конечно. Когда игра?

– Завтра.

Это была обычная тренировочная встреча. Но хотя о ней не было никаких специальных сообщений, маленький стадион «Динамо» оказался заполненным болельщиками. Среди них – немало моих друзей, где-то сбоку примостился и отец. Мне очень хотелось показать себя в полном блеске, и я играл так, как только мог.

Правда, это не помешало дублерам проиграть со счетом 1:3. Но тем не менее я чувствовал, что ко мне нельзя предъявить претензий. Несколько раз я брал мячи в самых углах ворот, два или три раза летел пулей в ноги нападающим и в последний момент выручал дублеров. Одним словом, сыграл прилично. Кто-то из товарищей рассказал мне, что стал свидетелем короткого разговора между тренером киевлян Константином Васильевичем Щегодским и представителем республиканской секции футбола, прославленным когда-то футболистом Михаилом Давыдовычем Товаровским. Оба эти игрока хорошо известны любителям футбола старшего поколения. Так вот, Товаровский якобы сказал тогда Щегодскому:

– Обрати внимание на этого вратаря. Паренек, по-моему, подает надежды.

– Мне он тоже понравился, – ответил тренер «Динамо». – Подумаю.

Через несколько дней, вернувшись домой, Я был поражен картиной, которую застал тут. В комнате сидели мои родители и Щегодский. Речь шла обо мне. Я вошел как раз в тот момент, когда тренер говорил:

– Вы, наверное, догадываетесь, что в Киеве тоже есть школы и что их можно кончать с таким же успехом, как в Одессе. Я даю вам слово, что Олег не останется без аттестата зрелости. Больше того, мы проследим, чтобы он и в институт поступил.

– А где же он будет жить? – не сдавалась мать. – Кто ему сварит горячее?

Щегодский рассмеялся, сверкнув веселыми огоньками золотых зубов.

– Неужели вам кажется, что наши ребята голодают! Он поселится в общежитии, условия там хорошие, ребята наладили свой быт. И, наконец, неужели взрослый парень нуждается в няньке? Скажи, Олег, неужели ты пропадешь без матери?

Я не знал, что ответить. Мужество сразу покинуло меня. Такого быстрого и такого счастливого поворота событий я все-таки не ожидал. Теперь все зависело от меня, от моего слова. Но слова, как назло, не шли на ум. Я глуповато ответил:

– Как все, так и я. Смешно говорить…

– Вот видите, – подхватил реплику Константин Васильевич, – он сам говорит. Ну, конечно, ваши страхи смешны. Все будет хорошо. Поверьте мне. Да и вы приедете, посмотрите, что и как. Не понравится, Олег вернется в Одессу. Так как – решено?…

– Не знаю, не знаю, – говорила мать, но в ее голосе уже не было уверенности. Она переводила взгляд с меня на отца, видимо, ожидая поддержки. Только откуда же было взяться ей? Ведь мы с отцом уже давно достигли полного согласия и, конечно, не могли отказаться от столь заманчивого предложения. Наконец, мать махнула рукой:

– Делайте, как знаете.

И вот уже наступает день отъезда. Проводить меня пришли многие товарищи по школе и по спорту. Даже вся наша юношеская команда явилась в полном составе, чтобы попрощаться со своим «выдвиженцем». Они гордились тем, что я приглашен в «Динамо», потому что еще никто из нашей юношеской команды не стал игроком команды мастеров.

А мать все плакала. Я старался ее утешить, но это было невозможно. Ей почему-то казалось, что мы расстаемся навеки и что отныне только самые коварные опасности будут подстерегать меня на каждом шагу.

– Я тебе пришлю посылку, Олегонька! – говорила она, всхлипывая.

– Не надо, мама, – упрашивал я ее, – успокойся. Что в этом особенного! Посмотри, как все рады за меня. Ты тоже должна радоваться. Не всякому так везет.

Последние минуты прощания, последние пожатия рук через окошко вагона. Протяжный звон медного колокола. Поезд трогается. И в тот же миг начинается мое служение киевскому «Динамо», которому суждено было продлиться до сего дня. В эту минуту разлуки с близкими, родными, с друзьями что-то сжало и мое горло. В глазах появилась дымка. И я растерялся.

Новые товарищи как могли старались развлечь меня. Павел Иванович Виньковатов, тот самый, которого я мысленно окрестил «танком» вдень кубкового матча между динамовцами и «Пищевиком», подсел ко мне и весело сказал:

– Хочешь конфетку? На вот, съешь.

От этой пустячной фразы я сразу повеселел: вспомнил, как в «Сильве» чудаковатый Бонн говорит всем: ты на меня не сердишься? Скушай конфетку. Любопытно, как выглядел бы Виньковатов, если бы его нарядили в цилиндр и фрак и заставили со сцены повторить рефрен Бонн?

Потом ко мне подошел Петр Дементьев.

– Робеешь, парнишка? Ничего, это скоро пройдет. А вот это ты умеешь делать?

Сцепив пальцы рук, он стал сжимать и разжимать ладони, извлекая из них какие-то звуки. Вскоре я уловил ритм знакомой мелодии. Ну, конечно, Дементьев играл ладонями «Яблочко». Это было до того удивительно, что я вытаращил глаза. Никогда – ни до ни после этого я не видел ничего подобного. Перехватив мой изумленный взгляд, Дементьев вполне серьезно сказал:

– Это что, парнишка, это чепуха, пройденный этап! – И добавил с серьезной миной: – Я сейчас работаю над «Соловьем» Алябьева. Представляешь – «Соловей» на ладонях! Мировой аттракцион. Еще я хочу включить в свой репертуар вторую рапсодию Листа и вступление к «Ивану Сусанину».

Тут уж я не выдержал и расхохотался вовсю. – Что и требовалось доказать, – заключил Дементьев и весело подмигнул мне.

Одним словом, динамовцы отнеслись ко мне чрезвычайно тепло и сердечно. Плохое настроение быстро рассеялось. Меня накормили, хотя в авоське было полно еды, заботливо припасенной матерью. Потом мы пели песни, говорили о предстоящем сезоне и улеглись спать. Утром команда прибыла в Киев. Я был невероятно горд, что вступаю в него динамовцем.

ПРОВАЛ

Меня поселили в одной комнате с Василием Рыбаловым, Александром Щановым и Виктором Жилиным.

– Вот наш дом, – сказали ребята, – он будет и твоим. Распорядок дня мы тебе сообщим. Просьба точно соблюдать его. И еще – поддерживать чистоту и порядок. Это у нас закон!

Уже следующим утром я вскочил с постели как ужаленный: над самым ухом раздался чей-то крик: «Подъем!» Спросонок, от неожиданности, мне показалось, что случилась беда. Увидев мое испуганное лицо, Саша Щанов всплеснул руками:

– Извини, я совсем забыл предупредить, что это обязательная команда. А теперь на зарядку, потом – туалет, уборка и завтрак.

– А где Вася Рыбалов?

– На рынке.

Я еще раз удивился: что ему там делать?

– Ежедневно, – пояснили мне товарищи, – один из нас дежурит. Его обязанность – сходить на рынок, припасти продукты, приготовить на всех завтрак, заготовить ужин. Обедаем мы в столовке. Кроме того, дежурный следит за порядком и чистотой в комнате, а обязанность I остальных – во всем помогать ему, – Но я не умею стряпать.

– Ничего, со временем научишься. Во всяком случае, поначалу, вероятно, ты сможешь все же поджарить яичницу и вскипятить чай.

Вскоре вернулся Вася Рыбалов. Он принес пучки зеленого лука, первый редис, яйца, масло, молоко, мясо и колбасу. Пока я делал зарядку, умывался и приводил в порядок свою постель, уже поспел завтрак. Мы весело уселись за столом, с аппетитом поели. Все мне показалось Исключительно вкусным.

– Запомни, – предупредили ребята, – у нас тут – коммуна. Все делится поровну, все общее. Если тебе понадобится что-нибудь из наших вещей – пожалуйста. Полное доверие! Честность во всем – и на поле и здесь, з нашей комнате.

Все это мне показалось очень интересным.

Это очень хорошо, когда команда именно так радушно встречает новичка. Кто знает, как сложилась бы моя судьба в спорте, если бы динамовцы встретили меня иначе! Забегая наперед, хочу сказать, что время, прожитое рядом со Щановым, Рыбаловым и другими ребятами, навсегда осталось в моей памяти как годы настоящей дружбы, подлинного товарищества. Все эти футболисты давно уже ушли из нашей команды. В этом отношении я оказался, так сказать, наиболее долговечным. Но, несмотря на то, что годы поставили нас по разные стороны действующего футбола, тепло, возникшее в наших отношениях так давно, не улетучилось, сохранилось навсегда.

Между тем будни команды текли своим чередом. Я внимательно присматривался к ней, постепенно узнавал то, о чем просто так и не догадаешься. Например, я был очень удивлен, узнав, что Павел Виньковатов – такой большой, сильный, мужественный человек – страшный сластена и не раз из-за этой невинной страсти попадал в весьма неприятные ситуации. Не знал я и того, что Константин Скрипченко, вратарь, тонкие ноги которого часто доводили меня до смеха, оказывается, ярый поклонник борьбы, и с этих самых тонких ног никто его не мог сбить на землю. Узнал я также, что у каждого футболиста было свое прозвище. В частности, Жигана называли «стальной» за то, что ему не раз здорово доставалось в игре, а он все безропотно сносил. Жилина донимали иным прозвищем – «беркут», потому что у него был крючковатый нос – точно, как у птицы. Дашкова за его любовь к разным фруктам и плодам прозвали «арбузом». Севостьянов был «лбом» – он так бил головой по мячу, что казалось, будто удар произведен ногой. Скрипченко – «сачок», Виньковатов – «плюха». Позже и мне дали прозвище – «мышелов», но об этом расскажу дальше.

Я присматривался к игрокам. Особенно меня интересовали вратари. Я теперь не спускал глаз с Зубрицкого, вникая в подробности его тренировок, следил и за игрой Скрипченко.

Его положение было трудным. Он уже давно пересек рубеж тридцати лет и был, как говорится, на исходе. А играть еще хотелось. Кто знает, может быть, его тяготение к борьбе было не таким уже безобидным. Может быть, он хотел демонстрацией своей силы и ловкости показать, как много еще в нем пороху и как долго он может продержаться в воротах. А это очень нелегко, когда надо бороться не только с возрастом, но и с предубеждением против него. Тогда оно существовало в большей степени, чем сейчас. Особенно грустно становится стареющему вратарю, когда рядом оказывается молодой конкурент. По многим признакам я догадывался, что его терзает тоска. Но внешне Скрипченко старался держаться весело и независимо, что, впрочем, не могло обмануть тех, кто близко знал его.

В его игре было и хорошее и плохое. Например, броски его мне не нравились. Они выполнялись как-то коряво, нескладно, словно нехотя. Маловато было в его распоряжении и техники. Однако он был удивительно резким и быстрым, что часто являлось достаточной компенсацией. Его не пугал бросок в ноги, даже если это могло повлечь за собой свалку, где вратарю достается, как правило, больше всех. В общем, игра Скрипченко была мужественной, отчаянно-задорной, но недостаточно техничной. В воротах он много шумел, покрикивал на партнеров. И когда я поставил перед собой вопрос – что же следует позаимствовать у Кости, то смог отобрать лишь одно – смелость.

Ближе, чем с другими, сошелся я с Дементьевым. Он вообще тяготел к молодежи, любил давать советы, учить на примерах, как бы переливая в других свой опыт. Душевная щедрость – вообще наиболее характерная черта настоящих спортсменов. У Петра Дементьева она была особенно развита. Делился он своими мыслями как-то мягко, словно раскрывал душу. Это было тем приятнее, что по своему характеру он относился к числу неразговорчивых людей Лишь иногда, когда мы встречали его в хорошем настроении, Петр Тимофеевич мог разрешить себе шутку наподобие той, которую разыграл в поезде.

Нередко он зазывал меня к себе домой, и тогда мы подолгу говорили о дорогом нам футболе. Однажды он сказал:

– Ты вот спрашиваешь, почему я так редко забиваю голы? Мол техника вроде бы в порядке, а голов на моем счету раз-два и обчелся. Это, брат, не случайно. Я раньше больше забивал. А почему? Играл на себя. Понимаешь, доставляло мне огромное удовольствие обвести защитников и самому пробиться к воротам для удара. Вроде я дразнил их, чтобы с носом оставить. Это было красиво, когда получалось. Но то был мой личный спор с защитой, а не спор моей команды. Ясно? Теперь так играть нельзя. Другой футбол пошел. Коллективный. И тут выяснилось, что я больше нужен как разыгрывающий и подыгрывающий игрок. Что я и делаю. Играть такому, как я, все время в пас, это – играть с партнерами. И тогда забивает голы не тот, кто выводит, а кого выводят. Выводят же того, у кого завершающий удар получше. Но если уже очень захочу, то и я свой гол забью.

– Вот забейте завтра, – сказал я, имея в виду, что Дементьеву придется выступать против команды ВВС.

– А что, могу и забить! Даже наверняка забью, раз уж поставил такую цель.

И действительно забил. Но дело не а этом.

Мне особенно запомнились слова о том, что пошел другой футбол и что сегодня уже нельзя играть так, как вчера, когда главным мерилом еще считалось индивидуальное мастерство. Ну. а какова роль вратаря в таком футболе? Над этим стоило задуматься.

Но я все ждал другой встречи. Мне до смерти хотелось познакомиться с человеком, о котором я очень много слышал, о котором среди футболистов ходили едва ли не легенды. С человеком, чья игра была запечатлена в кинофильме «Вратарь» и который совсем недавно изумлял советских и зарубежных любителей футбола. Я ждал знакомства с Антоном Леонардовичем Идзковским.

Между прочим, только в Киеве я впервые увидел кинокартину «Вратарь» и ходил на нее несколько раз, чтобы в скупых кадрах высмотреть то, чем прославился бывший вратарь киевского «Динамо». Но увидел я его в жизни только один раз, да и то мельком. Довольно высокий, светловолосый, еще худощавый, с мягкой походкой. Глаза немного насмешливые, зоркие, взгляд быстрый. На мне он его не задержал. Скользнул мимо и все. Подойти и представиться я не решился. Антон Леонардович в моем воображении был человеком, чье внимание нужно чем-то заслужить, не иначе.

Наконец состоялось и мое боевое крещение. Этот день я запомнил на всю жизнь.

Я должен был выступить за дублеров против команды «Спартак» (Москва). Как уже не раз со мной бывало в подобных случаях, всю ночь не сомкнул глаз. Только под утро забылся в коротком и тревожном сне. Хотел сыграть как можно лучше Мне казалось очень важным быть признанным сразу. Объективно такая задача вполне реальна. К тому времени я уже накопил достаточный опыт, чтобы чувствовать себя в воротах более или менее уверенно.

– Только не робей, – напутствовал меня Щегодский, – играй так, как в Одессе в день нашего знакомства. Помнишь, ты даже пенальти взял.

Еще бы не помнить! Я знал на память каждый свой пропущенный мяч и каждый взятый мною.

– А чего мне робеть? – ответил я тренеру, желая показать, что ни капельки не волнуюсь. – Сыграю и все.

– Вот-вот. Это как раз то, что надо. Валяй!

И вот уже мы в центре поля стадиона «Динамо». Публика, солнце, музыка, фотокорреспонденты, – все как полагается. Капитаны разыгрывают ворота. Я нарочито медленно, походкой вполне спокойного и уверенного в себе человека направляюсь к своему месту.

Игра. Я настороже. И все же искоса поглядываю на те самые трибуны, которые мне предстоит сегодня завоевать.

Несколько удачных бросков. Москвичи наседают. Я все больше в работе. Вдруг мяч влетает в наши ворота 0:1 Но это еще не беда. Наши могут сквитать. Однако перед самым перерывом наш центральный защитник Саша Цаповецкий срезает мяч в мои ворота. 0:2. Настроение резко падает. Но и это еще не трагедия.

После отдыха события разворачиваются с головокружительной быстротой. Атака справа. «Беру!» – кричу я защитнику Коле Бабкову, и он пригибается, пропуская мяч. Но мои руки ловят пустое пространство. 0:3. На трибунах поднимается ропот.

– На мыло! – звучит излюбленный клич болельщиков. Ясно, имеют в виду меня. Растерянность растет. Перчатки жгут руки, я сбрасываю их. Проходит еще несколько минут. Хочу перехватить мяч, ударяюсь рукой о голову защитника Шевцова, а мяч… он снова в сетке. 0:4!

– На пенсию! – советуют мне зрители.

– Играйте без вратаря! Кого привезли!…

Я уже ничего не соображаю, почти ничего не вижу. Остатки воли сломлены во мне, смяты, растерты в порошок. Когда кончится эта пытка, какого черта я вообще ввязался в этот проклятый футбол!

Бежать со стадиона, бежать из Киева, бежать куда глаза глядят.

Еще один гол. 0:5!…

Что обо мне напишут в газетах? Что подумают дома?…

Шестой гол… От свиста болельщиков гудит, как пустой котел, голова. Если меня сейчас толкнут даже пальцем, все равно упаду. Нет сил достоять до конца. Как это получилось, почему? В чем моя ошибка? Ничего не могу понять. Только слышу, как мне говорит кто-то из товарищей:

– Пошли, герой! Все, конец…

Я покидаю стадион с опущенной головой. Стараюсь первым прошмыгнуть в раздевалку. Мыться не хочу. Пока ребята моются, я быстро складываю свой чемоданчик и стремглав выбегаю на Петровскую аллею. Потом мчусь в общежитие. Все надо сделать быстро, пока никто не вернулся… Сборы продолжаются несколько минут. Затем – в аэропорт. Какое счастье, что есть еще билеты на самолет! Он сейчас стартует. Хоть тут повезло…

Через два часа я в Одессе… Прощай, Киев! Прощай, футбол! Навсегда прощайте.

Мне кажется, что слух о дебюте вратаря Олега Макарова в составе киевского «Динамо» уже дошел до Одессы и мне не дадут проходу. Но, разумеется, этого случиться еще не могло. Тем не менее, я стараюсь дойти до дома так, чтобы никого не встретить. Это удается.

Дома всеобщий переполох – никто не понимает, почему я так внезапно появился. Но объяснять после всего пережитого нет сил. Я падаю, не раздеваясь, на диван и отворачиваюсь к стене. Вокруг меня все ходят на цыпочках, догадываясь, что стряслась какая-то беда. Так проходит еще одна бессонная ночь…

* * *

… Была у юноши тщеславная мечта – отличиться. Ему хотелось показать себя с самой лучшей стороны, хотелось одним ударом, сразу завоевать успех. Иные люди терпеливо идут к удаче. А он хотел сразу.

Ему казалось, что жизнь очень медлительна, что она расточает свои дары скупо и уж во всяком случае к нему самому довольно равнодушна. Это он думал так потому, что рядом с собой видел людей, чьи имена уже были широко известны, о которых писали газеты и которым многие его сверстники подражали слепо и безоговорочно, как франты законодателям мод. Юноша видел популярность в законченном виде, не догадываясь, что она складывалась долго, по капелькам, иногда мучительно трудно. А если бы и догадался – все равно хотел бы перешагнуть через все промежуточные этапы, ибо человеку свойственно видеть себя в роли исключения из общего правила. Другие – нет, а ты сам – да! И юноше хотелось подстегнуть жизнь, заставить ее пошире раскрыть перед ним своя объятия. Он спешил, очень спешил, этот юноша. Но если бы его спросили, зачем и куда он так спешит, вряд ли последовал бы толковый ответ.

Между тем, если вдуматься, жизнь и с ним обошлась весьма милостиво. Он жил в довольстве, не зная забот. Война не опалила его своим жаром. Его баловали родители. Ему хотелось стать вратарем, и он стал им. Ему хотелось попасть в хорошую команду, сбылась и эта мечта. Желанное обрел он легче, чем можно было ожидать. Когда же настал черед юноши расплатиться за такое везение, он загорелся тщеславной целью блеснуть во имя… во имя личной славы. И только своего! Мысли о команде, о товарищах, о готовности сделать для них самое нужное, о коллективной удаче волновали его меньше, чем мысли о личной удаче.

Юноша не справился со своей задачей. Он снова видит себя в проклятых воротах в тот момент, когда мячи влетают в них, свистя и вздыбливая сетку за его спиной. Он полон отчаяния. Но потому только, что сознает свой полный провал. Не команды – о ней он не думает – а только свой! Ему была доверена честь коллектива, как знаменосцу знамя полка. Но он позабыл об этом. Раскаяние, что по его вине на популярный клуб пала густая тень, не мучило юношу– Пустое место! Дырка! Мышелов! – кричали ему, и он готов был бежать на край света, лишь бы не слышать этих криков.

И он бежал. В тот самый момент, когда спортивная судьба раскрыла перед ним широкую дорогу в будущее Бежал, забыв доброту товарищей, отмахнувшись от элементарного долга. На добро, сделанное ему, он ответил трусливым бегством. Он ни с кем не простился, никому не сообщил о своем решении. Бежал от личного позора, забыв о позоре команды.

Парень, давай поговорим по душам! Ведь ты, оказывается, эгоист. Конечно, не очень приятно заслужить в первый же день кличку «мышелов». Но разве ты один переживал срывы, разве другим людям не бывало подчас еще горше? Почему же ты сразу раскис? Да потому, что ты еще не понял сути слова «команда». Ты думал, команда – это формальное объединение группы людей. Но это же чушь, парень! Команда – это много сильных, сплетенных рук, которые поддержат тебя в трудную минуту. Это разделенный пополам последний кусок хлеба и одна койка на троих, если больше спать негде. Команда – это «чистилище», которое поможет тебе избавиться от всего, что принижает человека.

Но кто сказал, что команде нужно отдагь решительно все, отказавшись от собственного «я»! Разве же ты не человек, наделенный и достоинством, и самолюбием, и гордостью! Разве можно вернуться туда, где ты был освистан и опозорен, да еще сделать при этом вид, что ты проглотил свой позор, как горькую пилюлю, не больше! Разве верно, что тренер, товарищи не нашли для тебя в перерыве ни одного теплого слова, хотя видели, что с тобой творится неладное? И это команда! И это то, во имя чего следует жертвовать собственным достоинством! Да никогда в жизни!…

Не горячись, парень! Ты уже один раз набедокурил, решив покорить зрителей своей игрой, решив общественное мнение подчинить своим интересам. Не торопись же опять, поразмысли. Если хочешь знать, сейчас решается твоя судьба. Не как игрока, разумеется. Вернешься с повинной, и ты обретешь друзей, постепенно добьешься своего, станешь полезным человеком. Убежишь, и эгоизм расцветет в тебе пышным ядовитым цветом, как бурьян. Тогда ни один порядочный парень не протянет тебе руки. Это так, подумай, и ты поймешь, что станешь именно таким.

Вся жизнь решается сейчас тобой. Не спеши, разберить толком в том, что произошло!

Конечно, если в тебе хватит силы и воли вернуться назад и снова появиться в воротах, тебе не избежать новых огорчений. Зритель долго не забудет твоего провала, в котором никто, кроме тебя самого, не был повинен. Тебя еще не раз освищут, и еще не раз злые слова будут хлестать тебя, подобно бичу. Это трудно – добровольно решиться пережить новое унижение. Может быть, даже не раз еще и не два. Но это надо! Ради команды, которая надеется на тебя, ради тебя же самого, если ты хочешь стать честным человеком, способным смотреть правде в глаза. А без этого, между прочим, и жить-то не стоит!

Ты удрал от товарищей. Они тебе уже ничего не могут подсказать. Решай сам, в какую пойдешь сторону!

Эх, вратарь! Ты думал, что тебя впереди ждет только манна небесная, что твой путь будет устлан одними лишь розами, а шипы достанутся кому-то другому. Такого не бывает в жизни, запомни это раз и навсегда. А если бы такое и случилось, жизнь утратила бы всякий интерес, слишком быстро пресытила бы тебя. Стремись всегда искать, всегда бороться, какому бы делу ни посвятил ты себя, всегда преодолевать барьер за барьером! Каждая новая победа, пусть на первый взгляд ничтожная, даст тебе новую радость.

Ты еще не знаешь жизни, парень, тебе трудно разобраться во всем. Но если твое сердце еще не зачерствело, если эгоизм еще не слишком глубоко засосал тебя, ты догадаешься, как поступить.

Ну, решай же!

* * *

Утром я отправился в Отраду. Есть такие уголки, где даже в знойный день не всегда встретишь человека. Я знал эти места. Поэтому мне ничего не стоило выбрать укромное местечко и в полном одиночестве провести несколько часов со своим неизменным другом – морем.

Сев на обломок скалы, я опустил ноги в теплую воду. Сомнения продолжали мучить меня. Я не знал, на что решиться, и был рад возможности никому и ничего не говорить. У моря както вообще исчезает необходимость в разговоре. Тут можно целыми днями молчать, и это не обидит моря. Наоборот, как-то теснее сливаешься с ним.

Внезапно я услышал за спиной знакомый голос:

– Олег! Здоров! Ты что тут делаешь?

С закатанными до колен брюками, с удочкой и ржавой консервной банкой в руках, передо мной стоял мой старый дружок Генка Самойлов. Он недоуменно таращил глаза.

– Ты же уехал в Киев. Что случилось?

Я пожал плечами, что-то буркнул в ответ. Генка не удовлетворился таким объяснением.

– Выгнали, да? Так быстро?

– И ничего не выгнали, – вскипел я. – С чего ты взял, что выгнали?

Теперь уже он уклончиво пожал плечами.

– Мне показалось. Чудно, что ты тут.

И ко всем моим обидам прибавилась еще одна: товарищи и в самом деле подумают, что меня выставили за дверь. Кто мне поверит, что я сам ушел!

Самойлов присел рядом со мной, аккуратно сложив на песке свой рыбацкий инвентарь.

– А может быть, ты что-то натворил, Олег? Кривить душой или играть в молчанку не былосмысла.

– Шесть штук сразу проглотил, – вздохнул я. – Представляешь, шесть штук! Меня окрестили мышеловом… Освистали…

– Ну и что же? С кем не бывает!…

– Так ведь сразу. В первый же раз. Едва стал на ворота.

– От кого схватил?

– От «Спартака».

– М-да. Так ты решил подлечить нервы? Уже устал или как? И говоришь, что не выгнали? Так зачем ты тут?…

– Сам ушел. Генка протянул:

– Ну и мастер же ты заливать! Сам!…

Мы еще долго болтали. Постепенно ко мне возвращалась способность смотреть на события объективно, как бы со стороны. Дома тоже пришлось рассказать о вчерашнем матче. Отец был сух.

– Ты ведешь себя, как дезертир.

И я понял, что должен вернуться, хотя появление в Киеве уже не могло быть приятным для меня. На следующий день я вылетел обратно, страшась той взбучки, которая меня ждала в команде.

В общежитии я застал всю нашу коммуну.

– А, Олег! – сказали ребята, словно я только час назад вышел пройтись по городу. – Вернулся. Завтракать будешь?

Им явно не хотелось смущать меня расспросами, и это было просто здорово. Так же спокойно встретил меня и тренер Щегодский.

– Успокоился? Очень хорошо. Приступай к работе.

И только когда уже кончилась тренировка, он вскользь заметил:

– Ты мог бы хоть записку оставить. А то мы все с ног сбились. Даже милиция разыскивала.

Я покраснел до корней волос. Это был первый и последний случай, когда я «предал» киевское «Динамо». Начиная с того дня, я уже никогда не разлучался с командой, навсегда связав себя с ее спортивной судьбой.

Теги: ФК Динамо Киев, тренер, воспоминания спортсменов.

    Загрузка...

    Полное библиографическое описание

    • Автор

      Первый автор
      Макаров Олег Александрович
    • Заглавие

      Основное
      Глава 3
    • Источник

      Заглавие
      Вратарь
      Дата
      1963
      Обозначение и номер части
      Глава 3
    • Рубрики

      Предметная рубрика
      Персоны
      Предметная рубрика
      Правила и история
    • Языки текста

      Язык текста
      Русский
    • Электронный адрес

    Макаров Олег Александрович — Глава 3 // Вратарь. - 1963.Глава 3.

    Посмотреть полное описание