Рыцарь бедный

Глава десятая. Укатали сивку крутые горки!

Автор:
Панов Василий Николаевич
Источник:
Издательство:
Глава:
Глава десятая. Укатали сивку крутые горки!
Виды спорта:
Шахматы
Рубрики:
Персоны, Правила и история
Регионы:
РОССИЯ, МИР
Рассказать|
Аннотация

Болезни наступают Здоровье Михаила Ивановича давно было подорвано мрачным детством, тяжелой борьбой за существование и непрестанным спортивным напряжением в соревнованиях и на гастролях. К 1905 году у Чигорина были твердо установлены три тяжелые болезни: цирроз печени, подагра и диабет. И если с

Глава десятая. Укатали сивку крутые горки!

Болезни наступают

Здоровье Михаила Ивановича давно было подорвано мрачным детством, тяжелой борьбой за существование и непрестанным спортивным напряжением в соревнованиях и на гастролях.

К 1905 году у Чигорина были твердо установлены три тяжелые болезни: цирроз печени, подагра и диабет. И если с первыми двумя еще можно было бороться, то против сахарной болезни в те времена медицина была бессильна. И при таком состоянии здоровья Чигорин вынужден был продолжать изматывающую жизнь шахматного профессионала, кочующего из страны в страну, а промежутки между соревнованиями заполняющего шахматной журналистикой и сеансами одновременной игры.

А как играть, как писать, когда неизлечимые болезни вцепились в тело, а еще ясный, но предельно уставший мозг требует отдыха?

Не мудрено, что под конец жизни Михаил Иванович усомнился даже в ценности того, что доселе составляло для него всю радость жизни, – в шахматах!

– К чему вообще шахматы? – с горечью говорил он друзьям. – Если это удовольствие, то оно должно проходить, как развлечение после трудового дня. Нельзя же заполнять всю свою жизнь интересом к игре, изгнав все прочее?! Посмотрите на иностранцев: тот – доктор, тот – профессор, тот – издатель и так далее. Работают и поигрывают. А я…

Но Чигорин был не прав. Шахматная теория с начала девятисотых годов невероятно усложнилась благодаря обилию международных соревнований, резко увеличившемуся количеству шахматных журналов и отделов газет и всякого рода справочников, руководств и монографий.

Чтобы надеяться на успех в турнирах и матчах, маэстро должен был (волей-неволей!) повседневно следить за новейшими исследованиями в дебюте и эндшпиле, просматривать для изучения стиля игры и силы партии своих будущих партнеров, находить ошибки в их собственных теоретических изысканиях для того, чтобы ставить им в очередной встрече коварную психологическую ловушку, избирая именно тот дебютный вариант, по которому противник двигался бы с такой же беспечностью, как лошадь по минированному полю, и с таким же финалом.

Все это требовало огромного труда и времени и никем не оплачивалось, если не считать того, что такая подготовка приносила ценные плоды в виде призов на соревнованиях. Совмещать иной труд с шахматным становилось все труднее и труднее.

Не прав был Чигорин и в том, что будто все иностранные маэстро сочетали шахматный спорт с другой, основной профессией. Таких было очень немного и с каждым десятилетием становилось все меньше. Конечно, всех «чистокровных» шахматных профессионалов, в том числе и Чигорина, в конце концов ожидали падение сил и нужда, и они прекрасно понимали это, но таинственное очарование шахмат, романтика турнирной борьбы, сладость побед над соперниками из разных стран перевешивали все минусы, и они оставались глухи к голосу мещанского благоразумия и до смерти были верны шахматам!

Типичным примером может служить судьба известного маэстро, пятикратного чемпиона Англии Фреда Ейтса. Это был очень талантливый шахматист комбинационного стиля, выигравший как-то красивую партию у «самого» Алехина. Мне приходилось наблюдать Ейтса на Московском международном турнире 1925 года. Небрежно и бедно одетый, молчаливый и самоуглубленный, с вечной жевательной резинкой во рту, Ейтс был классическим образцом зарубежного профессионала, бросившего в начале двадцатых годов надежную профессию учителя, дабы целиком отдаться шахматам.

За какой-нибудь десяток лет Ейтс выступил в шестидесяти соревнованиях, причем в большинстве их – с небольшим успехом. Да и как могло быть иначе! Такая нагрузка (вернее – перегрузка) была обязательной, чтобы не умереть с голоду. А когда разразился мировой экономический кризис тридцатых годов и турниры стали крайне редки, обнищавший чемпион Англии покончил с собой.

Резким падением творческой энергии Михаила Ивановича ознаменовался международный турнир в Остенде, проходивший в июне – июле 1905 года.

Этот модный курорт перехватил инициативу у оскандалившейся администрации Монте-Карло и стал ежегодно проводить шахматные турниры, справедливо рассчитывая, что информация о них в газетах будет привлекать наряду с морскими купаниями, вкусной едой и старинными винами многих любителей шахматной игры, жаждущих интересного отдыха.

В Остенде играли четырнадцать маэстро, причем, кроме Чигорина, выступали и двое его французских «соотечественников»: Яновский от Парижа и Алапин – от Марселя, где он жил уже свыше десяти лет и даже вел в местной французской газете шахматный отдел.

Михаил Иванович весь турнир провел неузнаваемо плохо и даже, когда временами обнаруживал прежнюю силу, под конец партии грубо ошибался и упускал выигрыш или ничью. Например, в партии против Берна он не заметил возможности дать мат в два хода, упустил верную победу над Шлехтером, ничью с Таррашем и т. п.

В итоге Чигорин набрал только 6½ очков из двадцати шести возможных и занял предпоследнее место.

Первый приз завоевал Геза Мароци.

Знакомый Чигорина, известный артист и драматург того времени Григорий Ге уже после смерти Чигорина поместил в журнале «Нива» свои воспоминания о нем под названием «Русский шахматный король».

В них он картинно описывает встречу с Чигориным на турнире в Остенде.

Самое трагичное в этих воспоминаниях, что перед нами Чигорин выступает в них уже совершенно больным человеком, однако никто – ни общество, ни «друзья», ни коллеги – не думает о том, чтобы как-то помочь прославленному чемпиону России, организовать его лечение и отдых, обратиться с призывом к правительству, к Петербургскому шахматному собранию, к меценатам-филантропам – встречались, хоть и редко, но и такие! Ведь тот же Ге, бывший в то время премьером Александринского театра, автором двадцати пьес, человеком, известным всему сановному Петербургу, мог бы и лично обратиться к своим высокопоставленным знакомым, к министру просвещения, к Суворину, который хорошо знал и Ге и Чигорина, наконец, мог сам выступить в печати, но не после, а до смерти знаменитого русского шахматиста.

Нет! Никто пальцем о палец не ударил, чтобы помочь больному старику, составлявшему гордость шахматного мира.

И Чигорин продолжал колесить с турнира на турнир!

Враги не успокаиваются

Месяц спустя, в августе 1905 года, Чигорин выступил в другом международном турнире – в Бармене, где было шестнадцать участников. Там он сыграл несколько лучше, чем в Остенде, и даже «зацепился» за приз, поделив седьмой и восьмой призы с тремя молодыми компаньонами, тоже набравшими по 7 очков из пятнадцати возможных: с Вольфом, Ионом и Леонардом. Первые два приза поделили Мароци и Яновский.

Конечно, подобный результат не свидетельствовал о восстановлении спортивной формы и еще больше расстроил Михаила Ивановича.

Впрочем, мрачное настроение русского чемпиона усиливали не только неизлечимые болезни, но и глубокое сожаление об одностороннем повороте шахматного искусства в сторону узкого спортивного рационализма.

Творческие антагонисты Чигорина во главе с Таррашем использовали неудачи старого и больного русского шахматиста, чтобы охаивать яркий, гармоничный, боевой, «чигоринский» стиль игры, объясняя их торжеством принципов стейницевско-таррашевской «новой» школы.

И самое трагичное было то, что большинство молодых маэстро следовали путями Тарраша. На глазах Чигорина они из художников шахматного искусства превращались в шахматных ремесленников!

Многочисленные Сальери уже не завидовали шахматному Моцарту! Сошел с международной арены девятисотых годов классический тип шахматного бойца, мечтающего быть всегда первым, желающего сокрушить соперников красотой замыслов, блеском комбинаций, изяществом маневров. Наступило время спортивного крохоборства, когда маэстро старались добиться победы без всякого риска, задушить противника осторожным маневрированием, на всякий случай «имея ничью в кармане».

Такое заболевание шахматной бледной немочью, такая измена творческим идеалам шахматиста были невыносимы для Чигорина.

И другое угнетало старого льва. В Москве, в русской провинции, среди широкой массы петербургских любителей шахматной игры, даже за рубежом имя Чигорина было окружено ореолом славы, и всюду он был желанным гостем. Для любителя игры, выигравшего красивую партию, проведшего блестящую атаку, осуществившего оригинальную комбинацию с каскадом жертв, не было высшей похвалы, чем слова: «Он играл, как Чигорин!» Это был эталон творческого максимума, подобно тому, как для талантливых певцов того времени ультракомплиментом было сравнение их с Шаляпиным или Собиновым. Но в шахматном болоте петербургских «доминиканцев», мелких шахматных ремесленников по-прежнему подымали змеиные головки зависть, злоба, недоброжелательство, омрачавшие даже последние годы жизни Михаила Ивановича.

Наиболее ярко неуважительное отношение к нему проявилось на Четвертом всероссийском турнире, проходившем в Петербурге в декабре 1905 года, и это привело к небывалому дотоле в жизни Чигорина случаю – выходу из турнира! А ведь это был не рядовой турнир, а чемпионат страны!

Дело было так. Контроль времени был установлен из расчета 36 ходов на два часа. Чигорин играл в четвертом туре с Избинским. Противники попали в жестокий цейтнот и прекратили запись партии. На 38-м ходу Избинский допустил грубый промах и получил мат. В этот момент член турнирного комитета сообщил, что уже на 35-м ходу Чигорин просрочил время. Просрочка была установлена на глаз, так как контрольных флажков в то время на часах не существовало. Чигорин подал протест, в процессе рассмотрения которого было установлено, что часы «спешили». Партия фактически длилась 3 часа 54 минуты, в то время как в совокупности часы противников показывали 3 часа 59 с половиной минут. Чигорин указывал и на то, что член турнирного комитета должен был остановить партию на 35-м ходу, не дожидаясь ее окончания (совершенно правильное указание. – В. П.) Комитет все же признал партию проигранной Чигориным из-за просрочки времени и оставил без последствий коллективную просьбу участников пересмотреть свое решение. Это узко формальное и неверное по существу решение комитета было для Чигорина оскорбительным, и он заявил о своем выходе из турнира.

Да и вообще к словам троекратного чемпиона России с его огромным международным опытом и спортивным авторитетом турнирный комитет должен был отнестись с сугубым вниманием и приложить все силы, чтобы удержать Михаила Ивановича от выхода из соревнования.

Любопытно, что в наши дни случилась аналогичная история на юношеском чемпионате Лондона. Шахматист дал мат в то время, как контрольный флажок на часах уже упал. Специальная комиссия из авторитетнейших гроссмейстеров решила все же засчитать победу шахматисту, просрочившему время, так как «мат старше»!

Первый приз и звание чемпиона России в Четвертом всероссийском турнире завоевал талантливый лодзинский маэстро Г. Сальве.

Спустя несколько месяцев, в апреле 1906 года, в Лодзи состоялся матч между Чигориным и Сальве, который закончился с почетным для обоих противников результатом. Чигорин выиграл матч со счетом +7, –5, =3 и вновь, в четвертый раз, стал чемпионом России, но и Сальве доказал, что его успех на Четвертом всероссийском турнире был далеко не случаен.

Сальве понимал значение своего «неуспеха» и так выразил свое отношение к победителю: «Нет маэстро, поражение в партии с которым было бы менее досадно, чем поражение при встрече с Чигориным».

Тотчас по окончании матча Чигорин – Сальве в Лодзи же, в мае, состоялся интересный матч-турнир. Четыре участника играли в три круга. Первое место занял быстро выдвигавшийся в то время Акиба Рубинштейн, которому суждено было спустя два года стать преемником Чигорина и завоевать звание чемпиона России на Пятом всероссийском турнире, происходившем уже без Чигорина, незадолго до его смерти. В дальнейшем Рубинштейн завоевал ряд первых призов, был полноправным претендентом на личное мировое первенство и, до появления на мировой шахматной арене Александра Алехина, – сильнейшим шахматистом России.

Рубинштейн, блестящий знаток дебютной теории, так формулировал значение Чигорина только в одной этой области: «Разрушая нездоровое, он в то же время внес в теорию дебютов так много нового, как никто другой».

В Лодзинском матче-турнире Рубинштейн набрал 6½ очков. На очко от победителя отстал Чигорин, третьим был Флямберг, четвертым – Сальве.

В июне 1906 года Михаил Иванович принял участие во втором международном турнире в Остенде, который был проведен по нелепой многоступенчатой системе, и не вышел даже в четвертьфинал.

Последний успех

Тотчас по окончании этого неудачного во всех отношениях соревнования Чигорин добился успеха на международном турнире в Нюрнберге, проходившем в июле 1906 года. Пятидесятишестилетний русский чемпион получил пятый приз.

Это был последний взлет Чигорина, показывающий, с каким упорством он боролся против своих прогрессирующих болезней. Это была подлинная борьба между немощным телом и непреклонным, ищущим, рвущимся ввысь, не сдающимся духом.

Состав турнира был силен. В числе семнадцати участников были такие тогдашние шахматные киты, как Тарраш, поделивший девятое – одиннадцатое места с 7½ очками, и Яновский, очутившийся неожиданно на последнем месте с 4 очками!

Первый приз завоевал Маршалл – 12½ очков, второй – Дурас – 11 очков, третий и четвертый призы поделили Форгач и Шлехтер, набравшие по 10½ очков.

У Чигорина было 10 очков: восемь побед, четыре ничьи, четыре поражения. Интересно, что соревнование он начал неудачно, набрав в первых десяти турах 4 очка, но на финише выиграл все шесть партий. Особенно тонко и энергично Михаил Иванович провел черными позиционную атаку против Дураса в разработанной им системе защиты в испанской партии, которая сейчас считается лучшей и носит имя Чигорина.

Несколько десятилетий спустя Ольджих Дурас, уже знаменитый международный гроссмейстер и замечательный этюдист, так вспоминал эту волнующую партию: «Именно в этом году на мою долю выпала честь встретиться с одним из величайших мастеров, каких только знает история шахматного искусства, – короче говоря, я играл с Чигориным.

Мне трудно объяснить широкой аудитории шахматистов нынешнего поколения, что значило и до сих пор значит имя Чигорина для чехословацких шахматистов. У нас – в Чехии и Моравии – его славные битвы со Стейницем и блестящие победы на турнирах девяностых годов вызывали едва ли меньший энтузиазм, чем в России. До сих пор в Праге есть шахматисты, которые с восторгом вспоминают гастроли великого маэстро в Праге, куда он приезжал с Шифферсом в 1896 году после международного турнира в Нюрнберге по приглашению Чешского шахматного союза.

На чигоринских традициях, господствовавших в чешском шахматном искусстве, вырос и я, – и легко себе представить, с каким волнением садился я за свою партию шестого тура международного турнира в Нюрнберге 1906 г., в которой моим противником был великий Чигорин.

Знаменитый русский маэстро – в то время элегантный пожилой человек в своем всегдашнем черном сюртуке – произвел на меня, тогда двадцатичетырехлетнего юношу, чарующее впечатление.

У меня были белые, и я начал испанскую – единственный дебют, который я в известной мере знал. Мой великий противник играл всю эту партию превосходно, создал сильную контратаку и так меня разгромил, что в конце концов я остался с четырьмя лишними пешками. Без горечи я перенес поражение, которое нанес мне великий маэстро, как без всякой радости реваншировался год спустя на международном турнире в Карлсбаде, где мне удалось выиграть у него, в то время уже смертельно больного.

Память о великом Чигорине жива в моих воспоминаниях и теперь, как живет и будет жить его слава в истории шахматного искусства до тех пор, пока люди будут играть в шахматы».

Характерное высказывание, показывающее, какой любовью и авторитетом пользовался Чигорин в братских славянских странах!

Вернувшись в Россию, больной Михаил Иванович по-прежнему продолжал напряженную литературную работу в шахматных отделах «Нового времени» и «Литературных приложений» к журналу «Нива», причем особенное внимание обращал на переписку с читателями.

Вот характерный пример. Получив однажды дебютное исследование от одного провинциального любителя, Чигорин вернул его через месяц молодому автору с подробными замечаниями и разбором возможных вариантов. «Почему вы потратили столько труда на рассмотрение моего явно слабого анализа?» – спросил его позже автор, оказавшись в Петербурге. «Видите ли, – ответил Чигорин, – я заметил, что письмо пришло из Поневежа. Я никогда не слыхал о таком городе и даже не смогу найти его на карте. И я искренне порадовался: даже в таких медвежьих углах находятся шахматисты, интересующиеся теорией и самостоятельно работающие над ней. Мой долг всячески помогать им».

Это говорил смертельно больной, переутомленный человек.

В октябре – ноябре 1906 года в Петербурге был организован «по случаю возвращения Алапина на родину», и, очевидно, на его деньги, матч-турнир четырех ведущих петербургских шахматистов. Играли в четыре круга.

Первый приз (наконец-то!) взял сам «виновник торжества». Впервые за тридцать лет Алапин опередил Чигорина, хотя по существу это была «консультационная партия», в которой против четырехкратного чемпиона России играли «союзники»: Алапин и тяжелые болезни Михаила Ивановича.

Чигорин занял второе место. На третьем и четвертом были два талантливых молодых шахматиста: Евтифеев и Зноско-Боровский. По словам очевидца, Михаил Иванович весь турнир «очень нервничал, что было особенно заметно при анализе оконченных партий». Еще бы! Ведь именно при таких совместных анализах Алапин изощрялся в остроумии по адресу противника.

Чигорин передает эстафету

Весной 1907 года Михаил Иванович нанес прощальный визит Москве, которая всегда принимала его с должным почтением и радушием. Там был организован матч-турнир, в котором Чигорин и четверо сильнейших шахматистов Москвы играли в два круга.

Турнир прошел в ожесточенной борьбе, но все же маститый маэстро вышел на первое место, набрав 6 очков (из 8). Далее следовали: Гончаров – 5½ очков, Дуз-Хотимирский – 4½, Ненароков – 3½, Острогский – ½ очка.

Выступления и беседы Чигорина с молодыми шахматистами происходили в Московском обществе любителей шахматной игры, в самом центре Москвы. Помещение было роскошное, но по существу в нем обосновался и процветал незаконный игорный клуб, замаскированный шахматной вывеской!

В один из свободных от игры дней Чигорин и Дуз-Хотимирский разговорились о том, кого можно считать «сменой» чемпиону мира Ласкеру.

– Не знаю, – задумчиво сказал Михаил Иванович, – из нынешних маэстро не вижу никого. Вот Маршалл, сильный игрок, чемпион Америки, сунулся играть матч на мировое первенство и проиграл Ласкеру «всухую»: восемь поражений, семь ничьих и ни единой победы. Прямо стыд! Ну, да Маршалл – не матчевый игрок, он и Таррашу в прошлом году проиграл с треском. Теперь сам Тарраш собирается вызвать Ласкера на матч, а когда-то гнушался с ним играть. Не думаю, что у почтенного доктора шахматных наук есть какие-то шансы. Слишком самоуверен и далеко уступает чемпиону мира и в технике эндшпиля и в оригинальности замыслов. Дебюты, правда, изучил до косточки, но Ласкер не боится попасть впросак. Даже сам охотно пойдет на худшее положение, лишь бы не играть по заученным образцам… А из молодежи… может быть, наш Рубинштейн. Талантлив, даже очень, но односторонен: его стихия – позиционное маневрирование, комбинационной борьбы не любит, ну, а Ласкера голыми руками не возьмешь! И у Рубинштейна есть психологическая слабость: как проигрывает партию, становится совсем не в себе и следующую играет из рук вон плохо. Врачи называют это шоком, ну, а Ласкер любит шокировать, – и Михаил Иванович засмеялся своему незамысловатому каламбуру.

– Согласен с вами, Михаил Иванович, – ответил Дуз, – но вы говорили лишь об известных маэстро. А если поискать среди начинающих?

Чигорин покачал головой.

– Таких тоже не знаю. Впрочем, – оживился он, – на днях я получил письмо из Нью-Йорка от тамошнего знакомого. Он пишет, что в Манхэттенском клубе появился какой-то молодой кубинец. Молниеносно в блицпартиях обыгрывает самых сильных тамошних маэстро, да и в турнирах им пощады не дает. Фамилия – Капабланка. И представьте себе, мне сразу вспомнилось что-то знакомое. Думал-думал и вспомнил: Куба, матч со Стейницем, брожу по набережной, встречаю мальчика лет четырех с необыкновенными способностями к шахматам. Зовут Капабланка и еще целая гроздь имен. Я, в шутку, предсказал отцу, что малыш станет чемпионом мира. И вот выплыл! Ему теперь лет восемнадцать. Может, и впрямь сшибет Ласкера с трона.

– И у нас могут вырасти, – возразил Дуз-Хотимирский. – Вы знаете, Михаил Иванович, как я вас чту и уважаю. Вы – мой образец, мой учитель. Многому научился от вас. А на днях мне самому предложили давать уроки шахматной теории. Мальчишке лет четырнадцати из богатой семьи. Отец – помещик, аристократ, предводитель дворянства, мать из московского купеческого рода Прохоровых. Это им принадлежит известная Трехгорная мануфактура.

Решил я: обычная блажь избалованного барчонка. Но почему же мне не заработать? Пошел, познакомился, поиграл с ним. Ну, Михаил Иванович, если я в некотором роде ваш сын шахматный, то это ваш внук. Память – феноменальная! Комбинацию чувствует вроде вас… Да, позвольте, я вам покажу, я записал несколько его партий. И он очень здорово играет по переписке – уже годы. Анализ – его конек, как и ваш.

Они сели за столик и расставили шахматы. Чигорин взглянул на запись.

– Не понимаю, – удивился он. – Да это ваша вчерашняя партия!

– Ах, черт! – воскликнул Дуз. – Я второпях сунул в карман не то. Значит, дома оставил. Жаль. Ну, в следующий раз… Э, да вот и он сам. Саша! Саша!

К ним робко подошел худенький блондинчик в гимназической форме.

– Вот, знакомьтесь. Ты, конечно, знаешь нашего русского богатыря?

– Я, Михаил Иванович, – ответил мальчик, – не только вас знаю, но и все ваши лучшие партии наизусть. Любую могу показать.

– Вот видите! – сказал Дуз.

– А как тебя зовут? – поинтересовался Чигорин.

– Алехин Александр, – с гимназической четкостью последовал ответ.

– Алехин… Алехин, – пробормотал Чигорин. – Что-то я помню… играл даже.

– Это с его старшим братом, Алексеем, – пояснил Дуз-Хотимирский, – тоже хорошо играет, но куда до Саши! Покажи нам, Алехин Александр, несколько своих партий.

– Нет, Михаил Иванович, – твердо ответил подросток, – разрешите, я продемонстрирую любую из ваших лучших партий. А то вы подумаете, что я хвастаю. А я вправду помню.

– Ну, что ж, – призадумался удивленный и польщенный Чигорин. – Покажи нам, как я выиграл в Гастингсе у Ласкера.

Саша точно воспроизвел ходы знаменитого поединка.

Чигорин и Дуз молча переглянулись.

– А ты помнишь, как я лет двадцать тому назад выиграл вслепую у Арнольда?

Алехин усмехнулся.

– Вряд ли кто, видевший эту партию, сможет ее забыть!

И снова без запинки и единой ошибки повторил замечательную комбинацию.

Чигорин, до того хмурый и печальный, расцвел, точно его живой водой спрыснули. Он, как очарованный, глядел на подростка.

– Ну, довольно обо мне. Показывай собственные победы!

Через час изумленный и радостный Чигорин тепло попрощался с Сашей.

– Ну, порадовал ты меня, старика! Вижу: есть у меня преемник. Помни только мой завет! Знаешь, в чем тайна успеха? Ничего не бояться!! Не бояться тех знаменитых слабостей, о которых так трубят. Веди свою линию и не бойся! И еще тебе скажу, как молодому теоретику, – продолжал вдохновившийся Михаил Иванович. – В каждом дебюте, чуть ли не в каждом варианте его, можно избежать шаблонных, книжных ходов, достигая при этом, разумеется, не худших, если не лучших результатов! Ищи! Дерзай! Рискуй! Помни, Саша, нередко теоретическое – синоним шаблонного. Ибо что такое «теоретическое» в шахматах, как не то, что можно встретить в учебниках и чего стараются придерживаться, раз не могут придумать чего-либо более сильного или равного, самобытного.

Правда, есть классические дебютные варианты, выдержавшие даже самое серьезное из испытаний – испытание временем, – продолжал высказывать свое кредо Чигорин, как бы передавая молодому человеку творческую эстафету. – Их-то и надо досконально изучить! Но имей в виду: одно изучение теории не дает той силы игры, которая бывает результатом изучения совместно с практикой. Практика дает возможность при изучении теории выработать свою игру, улучшить ее качество и выработать известный стиль игры и известную манеру играть.

Алехин жадно запоминал каждое слово Чигорина.

– Ну, до свидания, милый Саша, – ласково протянул руку Михаил Иванович Чигорин Александру Александровичу Алехину. – Или, пожалуй, прощай! Я, братец, наверно, скоро умру.

– Что вы, Михаил Иванович!

– Ничего не поделаешь, – спокойно продолжал Чигорин. – Пусть такие, как ты, добьются того, чего не смог я! Чувствую, что ты будешь бороться за шахматную корону. От всей души, как русский русскому, желаю тебе удачи! Но помни одно: заботься о своем здоровье, чтобы оно не подводило тебя во время игры, и… и…

Чигорин замялся. Алехин вскинул глаза. Дуз-Хотимирский хотел что-то сказать, но вовремя сдержал себя.

– Не пей! – резко оборвал Михаил Иванович и, еще раз пожав руку Саше, почти выбежал из комнаты. В его душе смешались печаль и радость.

Саша Алехин шагал по бульварному кольцу, снова и снова повторяя в уме слова основоположника русской шахматной школы.

Вот уже Страстная площадь с монастырем, нелепо раскинувшимся в самом центре Москвы. Вот через Тверскую виден задумчиво склонивший голову бронзовый Пушкин. Что ж, Пушкин тоже был страстным шахматистом.

Почему-то еще припомнились Алехину, когда он проходил мимо памятника, две строки поэта:

Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.

Сил больше нет

Вскоре после московского матч-турнира Михаил Иванович направился (третий год подряд!) в Остенде.

Там в мае 1907 года начались уже не один, как ранее, а два турнира. Один – огромный, продолжавшийся полтора месяца, при тридцати участниках, куда были приглашены почти все тогдашние молодые маэстро, а из стариков – только знаменитый Блекберн и ничем не знаменитый середнячок Шеве.

Для шестерых же маститых знаменитостей был устроен в четыре круга матч-турнир чемпионов. В нем встречались Тарраш, Шлехтер, Маршалл, Яновский, Берн и Чигорин.

Чемпион России был приглашен только из уважения к его блестящему прошлому, так как всем было ясно, что он уже не сможет бороться с соперниками, находящимися в полном расцвете сил.

Организация одновременно двух турниров явилась в сущности первой попыткой разделить маэстро на две группы: более известных и сильных, не раз бравших первые призы на международных турнирах, и менее сильных, или, вернее, менее заслуженных (кроме Блекберна), так как многие участники «турнира маэстро» по силе игры уже не уступали участникам «турнира чемпионов».

Такое деление маэстро диктовалось все ширившимся размахом международного шахматного спорта и десятилетия спустя привело к формальному введению званий: «мастер» и «гроссмейстер».

Чигорин сознавал, что дни его сочтены, но не мог отказаться от привычной, манящей и возбуждающей обстановки соревнований. Хотя ему на успех, да еще в соревновании маэстро высшего класса, надеяться было нельзя.

Михаил Иванович уже не мог противоборствовать здоровым и тренированным коллегам-чемпионам и после четырехнедельной борьбы, проиграв матчи всем остальным участникам, занял последнее место. Он набрал лишь 4½ очка из двадцати возможных.

Победитель «турнира чемпионов» Тарраш набрал 12½ очков, причем все же проиграл одну партию Чигорину, выиграв две при одной ничьей. На втором месте оказался Шлехтер – 12 очков, третье и четвертое места поделили отставшие на пол-очка Маршалл и Яновский, у Берна было 8 очков.

Чигорин, несмотря на быстро ухудшавшееся здоровье и уже исчезнувшую спортивную форму, все же принял участие еще в одном (последнем) международном турнире. Никак не мог Михаил Иванович заставить себя распрощаться с шахматами, избавиться от пленяющего очарования любимого искусства, от тридцатилетней привычки, обратившейся в насущную потребность, бороться до последней капли крови и красиво побеждать.

Турнир в Карлсбаде (Карловы Вары), проходивший в августе – сентябре 1907 года, явился «лебединой песней» великого русского шахматиста. Состав был исключительно сильный, но Чигорин уже не мог играть с должным вниманием и техничностью. Например, в партии против Сальве, где к 23-му ходу у Чигорина был решающий позиционный перевес, русский чемпион в дальнейшем шесть раз выпускал выигрыш и свел партию вничью. В двадцати партиях Чигорин набрал лишь 7½ очков, но волю к победе этот изнемогающий боец проявлял по-прежнему поразительную! Когда в предпоследнем туре лидер турнира Рубинштейн предложил Чигорину ничью, тот отклонил ее и продолжал борьбу, хотя потом ошибся и проиграл. И все же, несмотря на полную утрату спортивной формы, Чигорин выиграл у таких выдающихся противников, как чемпион США Маршалл, Шпильман, Тейхман, Ионер, Олланд, Дуз-Хотимирский. Как курьез отмечу, что партия, выигранная в этом турнире Э. Коном у Чигорина, была отмечена призом «За красивую комбинацию, связанную с исключительно глубокой жертвой пешки», хотя Кон сам заявлял, что он не жертвовал пешку, а Чигорин у него пешку отобрал.

Карлсбадским турниром завершился долгий и славный шахматно-спортивный путь Михаила Ивановича.

Всего за тридцать три года Чигорин сыграл в двадцати четырех международных турнирах, в трех чемпионатах России, в десяти отечественных турнирах обычного типа «на равных» и в десятках турниров-гандикапов. Михаил Иванович сыграл также двадцать четыре матча, из которых шесть были международными; два матча со Стейницем и по одному матчу с Арну де Ривьером, Гунсбергом, Таррашем и Ласкером. Чигорин сыграл также очень много партий по телеграфу и по переписке, а также консультационных, показательных и обычных «легких» партий как со столичными, так и с местными шахматистами в своих гастролях в Москве и других городах Российской империи и за рубежом – в Европе и Америке.

А партиям, сыгранным Чигориным «запросто» в начальный период его творческого роста у «Доминика» и в петербургских шахматных клубах «на равных» или на фору (в которых он был сначала получающей, а потом дающей стороной) – счету нет! Их можно исчислять десятками тысяч, и во многих из них, очень многих, блистала искорка гения Чигорина.

Смерть в тоске и отчаяньи

Итак, жизнь прошла, ибо жизнь любого творческого работника заключается в возможности творить, а Чигорин, как мы видели, боролся за такую возможность до предела. Лишь осенью 1907 года он, сломленный болезнями вконец, оставил постылый Петербург и переехал в Люблин, где жил его свояк генерал Дубравин. К семье того притулились Анастасия Дмитриевна и дочь Михаила Ивановича, которых он в последние годы часто навещал после своих выездов за границу на обратном пути на родину.

И даже в Люблине, стоя одной ногой в могиле, Чигорин еще проводил сеансы одновременной игры, консультационные партии, уже лежа играл вслепую, работал над шахматными отделами газет и журналов. Например, последний отдел в «Литературных приложениях» к «Ниве» вышел в свет за несколько дней до смерти его автора, и там после сообщения о начале пятого чемпионата России было кратко сказано, что в нем «Чигорин по болезни не мог участвовать».

Незадолго до нового, 1908 года Михаил Иванович окончательно слег. Кроме болезней, его терзало мучительное разочарование в жизни, в собратьях по шахматному оружию, отвернувшихся от него, в соотечественниках, не сумевших окружить заботой четырехкратного чемпиона России.

В докладе, читанном в первую годовщину кончины Михаила Ивановича его младшим современником и другом Е. Зноско-Боровским, говорилось:

«Чигорин умер после долгой болезни; последние дни он часто впадал в бред; больные грезы окутывали его ум. Но накануне смерти он пришел в себя, сильно тосковал и нервничал. Он стал требовать, чтобы ему принесли его дорожные шахматы, те шахматы, которые сопровождали его на все турниры, с которыми он никогда не расставался, которыми и я играл с ним по дороге в Остенде в 1907 году. Когда их ему принесли, он потребовал, чтобы сейчас же, тут же перед ним, их уничтожили, сожгли. При этом он страшно волновался, все торопился, словно боялся, что не поспеют это сделать: а оно почему-то казалось ему необходимым. Он успокоился только тогда, когда его требование было исполнено и от шахмат осталась только небольшая кучка золы… Тогда он снова впал в беспамятство и больше уже не приходил в себя. Почти все время он бредил. Ему чудилось, что какая-то тройка мчит его куда-то, но недостаточно быстро, он погоняет ее, торопит – он поднимался на постели, произносил невнятные слова и опять падал…»

Некоторые шахматисты нашего времени сомневались, несмотря на свидетельства трех очевидцев – друга Чигорина, его свояка и его жены, – в факте сожжения шахмат, усматривая в этом якобы порочащее Чигорина «разочарование в шахматах». А почему бы умирающему, забытому всеми «шахматному королю России» и не разочароваться было в шахматах?

Возможно и другое, психологическое объяснение. Чигорин не желал, чтобы шахматы, всю жизнь сопровождавшие его на турниры, тридцать два творческих сотрудника, живущих хотя и призрачной, условной, но яркой, фантастической жизнью, были похоронены в пыльной лавке старьевщика или в шкафу коллекционера. Или попадут в руки врагов, и его маленькими друзьями будет тешиться, например, Дадьян Мингрельский.

Чигорин не мог предвидеть, что его огромный творческий труд будет достойно оценен потомками.

25 января нового стиля 1908 года великий русский шахматист Михаил Иванович Чигорин скончался.

* * *

Мировая шахматная печать отметила кончину Чигорина с большим сочувствием и дала высокую оценку деятельности русского корифея.

«Рядом с именем Чигорина могут быть поставлены лишь имена величайших мастеров нашей эпохи – Стейница, Пилсбери, Ласкера. В период своего расцвета, в 1883–1896 годы, его творчество вызывало величайшее восхищение и восторг во всем шахматном мире», – писал австрийский журнал «Винер шахцайтунг».

«Скончался последний из великих мастеров эпохи Стейница. Подобно Стейницу, Чигорин был истинным гением; он всецело посвятил себя шахматному искусству. Как жрец Каиссы (вымышленной шахматной музы. – В. П.) Чигорин стоял, пожалуй, даже выше чемпиона мира… Наследие его так велико и так блестяще, что имя Чигорина никогда не будет забыто», – утверждал немецкий журнал «Дейче шахцайтунг».

«Чигорин был одной из популярнейших и интереснейших фигур шахматного мира, – писал английский журнал „Бритиш чесс мэгэзин“. – В течение последней четверти века его имя было связано со всеми значительными событиями в истории шахмат, и мало кто оставил по себе такой яркий след, как он. Симпатии английских шахматистов всегда были гораздо больше на стороне колоритной и предприимчивой игры русской школы, чем осторожной, основанной на точности и методичности, – немецкой и потому стилю Чигорина, весьма близкому к игре нашего Блекберна, всегда было обеспечено понимание и признание в нашей стране».

Памяти Чигорина в русской прессе были посвящены только краткие некрологи и большая статья в журнале «Нива».

Ненадолго смерть Чигорина всколыхнула петербургские шахматные круги. Спустя год в Петербурге был организован крупный международный турнир, посвященный памяти Чигорина. В турнире первые два приза поделили чемпион мира Ласкер и чемпион России Рубинштейн. В организованном одновременно с международным турниром Всероссийском турнире любителей первое место занял будущий преемник Чигорина и будущий чемпион мира шестнадцатилетний Александр Алехин, глубоко родственный Чигорину и по стилю игры, и по творческим взглядам, и по теоретическим высказываниям.

Вскоре был выпущен сборник партий обоих турниров под названием «Международный шахматный конгресс в память М. И. Чигорина». Однако книга не содержала ни материалов из биографии Чигорина, ни воспоминаний современников о нем, ни оценки его творческого наследия. Не был издан, как предполагалось, и «Чигоринский сборник».

История этого заранее обреченного на провал замысла такова. Тотчас после смерти Михаила Ивановича Алапин вызвался составить сборник, в который должны были войти, согласно опубликованному в шахматной печати проспекту, «биография, избранные партии и творческие исследования покойного маэстро», причем не только на основе литературных публикаций, но и огромного личного архива Чигорина, переданного его вдовою Петербургскому шахматному собранию и по глупости или даже злой воле шахматных руководителей попавшего в цепкие руки Алапина.

Трудно, конечно, было бы найти более неподходящего составителя такого «нерукотворного памятника» великому русскому шахматисту! Это было так же нелепо, как если бы Булгарину поручили редактировать первое посмертное собрание сочинений Пушкина или чеховскому «человеку в футляре» дали бы цензуровать Добролюбова и Писарева. Ведь Алапин всю жизнь боролся с Чигориным, отрицал его теоретические установки, принижал его творческое значение. И действительно: «Чигоринский сборник» никогда не был издан Алапиным, а местонахождение чигоринского архива до сих пор не известно. Очевидно, Алапин его уничтожил.

По-видимому, истинная цель «заявки» Алапина была – не почтить память Чигорина, не воссоздать яркий творческий облик великого русского шахматиста, а наоборот, предупредить возможность составления «Чигоринского сборника» другим, действительно чтящим память Михаила Ивановича человеком. Это тем более вероятно, что Алапин, умерший в Мюнхене пятнадцать лет спустя, ни в России, ни за рубежом не напечатал никаких воспоминаний о Чигорине, хотя знал того больше тридцати лет.

Характерно, что заправилы Петербургского шахматного собрания за долгие годы ни разу не поинтересовались судьбой ценнейшего чигоринского архива и тем, почему Алапин пальцем о палец не ударил, чтобы выполнить взятое на себя добровольное обязательство.

Зато сердечно откликнулась на смерть Михаила Ивановича растущая шахматная молодежь. Как сообщало «Новое время», с осени 1908 года при Московском университете «с разрешения ректора был основан Студенческий кружок любителей шахматной игры памяти Михаила Ивановича Чигорина», насчитывавший до 150 членов. Организатором кружка был студент В. В. Ассонов. Собрания кружка проходили в чайной юридического факультета, и весной 1909 года там был проведен турнир – по существу первый чемпионат Московского университета.

Сообщения о таких же кружках памяти Чигорина были и в других газетах и журналах.

Но время шло, и русское шахматное движение, лишенное энергичной поддержки своего основателя, понемногу тускнело. Спустя же несколько лет Чигорину все больше и больше угрожало забвение. Даже, когда в 1914 году было решено перевезти его прах в Петербург, это не вызвало никакого общественного отклика. Вот как описывала тогдашняя газета эту печальную церемонию:

«22 июня в Петербург были привезены останки известного русского шахматиста М. И. Чигорина, скончавшегося в Люблине 12 января 1908 года. Отдать последний долг покойному собралось ровно восемь человек. Пока дошли до кладбища, эта горсть друзей М. И. Чигорина сократилась еще. Никого из родных покойного не было».

Зато неугомонный Алапин прислал на могилу Чигорина венок с надписью: «Талантливому, безвременно угасшему товарищу от С. 3. Алапина». Нескромно-снисходительный тон надписи, эпитет «талантливый» по отношению к гениальному шахматисту, которого таковым признавал весь зарубежный мир, не говоря уже о России, вряд ли можно расценивать как дань уважения памяти Чигорина. Со стороны Алапина это была попытка подчеркнуть и «освежить» свой собственный авторитет и связать свое имя с прославленным именем Чигорина.

Казалось, что жизненный подвиг великого шахматиста земли русской никем не оценен и жил он напрасно. Только в сердцах любителей игры образ Михаила Ивановича сиял прежним блеском, и не было высшей похвалы для человека, добившегося блестящей победы в турнирной или матчевой партии, чем слова: «Он играл, как Чигорин!»

«Рыцарь бедный» победил!

Со дня смерти Чигорина прошло 60 лет. Шахматы в Советском Союзе стали народной игрой: количество любителей ее, объединенных в низовые секции, превышает четыре миллиона. Для знатоков же, для гроссмейстеров и мастеров они стали своеобразным искусством.

Имя гениального русского маэстро воскресло в полном величии. Проводятся международные турниры, посвященные памяти Чигорина, массовые турниры в его честь, привлекающие сотни тысяч участников, цифры, неслыханные ни в царской России, ни в капиталистических странах наших дней.

Ленинградский шахматный клуб, занимающий обширный особняк, носит имя М. И. Чигорина.

Сотни шахматных книг, три шахматных журнала, десятки турнирных и матчевых бюллетеней, еженедельная шахматная газета выходят в нашей стране массовыми тиражами, о которых Чигорин не мог и мечтать.

В шахматных руководствах, в дебютных справочниках (как советских, так и зарубежных) повсюду мелькает: «атака Чигорина», «защита Чигорина», «дебют Чигорина», «система Чигорина», «вариант Чигорина». Высказанные русским корифеем теоретические идеи, разработанные им дебютные принципы, методы защиты и атаки, его эндшпильные анализы выдержали самое суровое испытание – проверку временем и вошли в золотой фонд шахматной культуры.

Основной установкой советской шахматной школы стала чигоринская разносторонность игры, уравновешенность комбинационных и позиционных элементов ее, в сочетании со смелым новаторством и неуклонным стремлением к инициативе, к атаке, к борьбе.

Велик авторитет Чигорина и за рубежом. Недавно талантливейший зарубежный гроссмейстер, десятикратный чемпион США Роберт Фишер по просьбе американского журнала составил список десяти лучших шахматистов всех времен и народов. И в эту «великолепную десятку» включен Чигорин!

Осуществились и общественные идеалы великого русского шахматиста: создана могучая Шахматная федерация СССР – тот самый Всероссийский шахматный союз, за организацию которого всю жизнь ратовал Чигорин.

Уже двадцать лет представители советской, отечественной, чигоринской шахматной школы прочно держат в своих руках личное мировое первенство среди мужчин и среди женщин, а также командное первенство мира.

На смену прославленным советским гроссмейстерам и мастерам идет молодежь – тысячи кандидатов в мастера и перворазрядников.

И всех советских шахматистов и шахматисток вдохновляет светлый образ Михаила Ивановича Чигорина – гениального художника игры, пламенного энтузиаста, русского патриота.

Теги: Михаил Чигорин, история спорта, легендарные спортсмены, шахматы.

    Загрузка...

    Полное библиографическое описание

    • Автор

      Первый автор
      Панов Василий Николаевич
    • Заглавие

      Основное
      Глава десятая. Укатали сивку крутые горки!
    • Источник

      Заглавие
      Рыцарь бедный
      Дата
      1968
      Обозначение и номер части
      Глава десятая. Укатали сивку крутые горки!
    • Рубрики

      Предметная рубрика
      Персоны
      Предметная рубрика
      Правила и история
    • Языки текста

      Язык текста
      Русский
    • Электронный адрес

    Панов Василий Николаевич — Глава десятая. Укатали сивку крутые горки! // Рыцарь бедный. - 1968.Глава десятая. Укатали сивку крутые горки!.

    Посмотреть полное описание