Последний поединок

У штурмбаннфюрера пошаливают нервы

Авторы:
Халемский Наум Абрамович, Северов Петр Федорович
Источник:
Издательство:
Глава:
У штурмбаннфюрера пошаливают нервы
Виды спорта:
Футбол
Рубрики:
Правила и история
Регионы:
УКРАИНА
Рассказать|
Аннотация

После первого тайма, когда спортсмены покидали поле и зрители увидели, что в киевской команде несколько человек изувечено, мало кто ожидал, чтобы вторая половина игры началась такой бурной атакой киевлян. Солнце уже скрылось за зубчатой стеной деревьев, и на стадион сошла легкая, освежающая

У штурмбаннфюрера пошаливают нервы

После первого тайма, когда спортсмены покидали поле и зрители увидели, что в киевской команде несколько человек изувечено, мало кто ожидал, чтобы вторая половина игры началась такой бурной атакой киевлян.

Солнце уже скрылось за зубчатой стеной деревьев, и на стадион сошла легкая, освежающая прохлада. Переметнувшись через зеленое взгорье, над полем повеял ветерок. Стоя в воротах, Русевич с удовольствием подставлял ему воспаленное лицо. Чувство спокойной уверенности овладевало в эти минуты Николаем: с первой передачи Кузенко, с первого удара Тюрина он распознал тот знакомый стиль игры, который при очень высоком темпе и безошибочной пасовке уже не раз приводил команду к победе.

Возможно, что на трибунах командования сразу же была замечена резкая перемена в игре. Диктор не случайно дважды объявил, что всякое буйное проявление чувств, которое допускают зрители, немецкое командование считает проявлением дикости и потому категорически запрещает всякие выкрики.

На каждой скамье каждого сектора теперь сидели военные или полицейские, зорко наблюдая за поведением киевлян. Впрочем, и эта мера, предпринятая гестаповцами, не дала результатов: тысячи людей одновременно не арестуешь, не выгонишь со стадиона — было бы проще прервать матч.

Обычно внешне бесстрастный, Русевич сегодня не скрывал своих чувств. Нельзя сказать, чтобы он волновался, — тревоги и опасения остались в первом тайме. Однако спокойная уверенность этих первых минут сменялась у него нетерпением; зорко следя за полем, он даже притоптывал ногами, словно стремясь помочь своим нападающим.

Он видел, что Кузенко уже не уступал в беге Функе, больше того — он сумел оторваться от немца, обойти полузащитника, упавшего ему под ноги, и передать мяч Макаренко. Одно мгновение — и Макаренко отбил мяч Тюрину, а тот быстро прошел на штрафную площадку. Следовало бить по воротам, — пожалуй, Краус мысленно уже засчитал третий гол, — однако Тюрин почему-то замешкался, а подоспевший защитник отбил мяч за лицевую линию.

Киевляне снова действовали, в основном, правым крылом, которое создавало угрозы неожиданными прорывами. Как и прежде, наступая двумя эшелонами, они все чаще выходили к воротам противника, и Кузенко уже несколько раз бил по воротам.

Русевич не успевал следить за молниеносными сменами ситуаций: на штрафной площадке противника одна за другой возникали яростные схватки — и только глубокий вздох стадиона сообщал Русевичу, что гол не забит.

В натиске киевлян было что-то исступленное и отчаянное. Словно переродился за минуты перерыва Корж — он снова стал организатором нападения. Вот он смело перехватил мяч и на полном разбеге отдал ею Кузенко. Иван бросился влево; Функе не разгадал его обманного движения. Кузенко остановил мяч у самой линии поля, намереваясь ударить в центр штрафной площадки. В последнее мгновение, когда его расчет уже был разгадан защитой противника, он пробил Коржу, и тот успел вырваться к угловой отметке. Несколько замедлив игру, Корж оттянул на себя всю защиту и отпасовал выбежавшему на штрафную площадку Кузенко. Не так-то просто было ему отпасовать, — ведя мяч, он сам создал щель в «стенке» противника. Ваня не медлил, но Краус бросился вперед и успел отбить мяч грудью. Откуда-то появился Тюрин. Он словно и не принимал участия в этой атаке. Теперь он завладел мячом и тихо вкатил его в сетку ворот.

Эго внезапное появление Тюрина и неторопливость, с какой он овладел мячом и затем вкатил его в ворота, особенно его неторопливость, выражали полное пренебрежение к вратарю. Будто поблизости вовсе и не было вратаря. Краус остолбенел. С каким наслаждением вцепился бы он в горло этому русскому. Какое позорище: с ним, с «тигром ворот», не играют — балуются, словно с ребенком. Ему хотелось заплакать, закричать, упасть на землю, бить ее кулаками — эту чужую землю, где ему довелось переживать такие унижения.

Впрочем, это не изменило бы счета 3:1. Он подумал, что ему все же не следует окончательно теряться — киевляне снова вели игру широким фронтом, развертывая мощные атаки на флангах и по центру с использованием коротких и продольных передач.

По-прежнему пристально наблюдая за игрой, Русевич отметил одно важное обстоятельство: игроки «Люфтваффе» явно не выдерживали того высокого темпа, какой предложили им киевляне. Они грубили теперь не с той откровенной наглостью, какую продемонстрировали в начале игры: грозный вал возмущения, прокатившийся по трибунам, все же подействовал на них.

Знакомый голос прервал размышления Николая. Васька стоял у штанги с бутылкой в руке.

— Ну и водовоз! — усмехнулся Русевич. — И опять, наверное, с новостями?

Не поднимая головы, Васька поставил на землю бутылку. Русевич заметил: паренек сунул под бутылку клочок бумаги.

— Тут записка имеется… Только читайте поосторожней, — прошептал Василий, рассматривая свои босые ноги. Он повернулся и побежал к скамейке, на которой сидели запасные игроки.

Русевич потянулся за бутылкой, прополоскал рот и незаметно развернул записку. Она была адресована капитану, но касалась всей команды.

Эдуард Кухар писал:

«Друзья! Настойчиво и убедительно рекомендую при любом результате — пусть то победа или поражение — не озлоблять игроков «Люфтваффе», а с ними и военных. Вы можете накликать на себя несчастье. Что стоит вам крикнуть по завершении матча: «Хайль Гитлер!» Знающие люди здесь утверждают, будто всех вас ждут большие неприятности — и за отказ приветствовать, как это принято теперь в Германии, и за красные майки».

Заложив руки за спину, Русевич изорвал записку в мелкие клочья. Нет, он не покажет этой писульки ни Свиридову, ни кому-либо из ребят. Однако сколько нашлось советчиков! Сначала шпик, потом шеф, потом Неля, Корж, потом этот Кухар. Пусть же все они убедятся, что на Русевича и его друзей нисколько не действуют их угрозы.

Все же Эдуард поражал его странным, даже неразумным поведением. Возможно, Кухар беспокоился о дальнейшей судьбе ребят. В таком случае какая была у него необходимость показать перед самым матчем Коржу письмо, полученное из Одессы от какой-то своей приятельницы Марины. Здесь Кухар действовал, конечно, с расчетом: он знал, что Корж немедленно расскажет об этом письме друзьям, а те передадут Русевичу. Однако Кухар просчитался. Свиридов первый заподозрил грубый подвох. Эта Марина сообщала, будто Леля и Светлана Русевич погибли на пароходе, который затонул от бомбы где-то вблизи Севастополя. «Я не была с ними знакома, — писала она, — однако мне их так жалко. Вместе с ними погиб и мой племянник…» Странно, почему эта неведомая Марина так интересовалась судьбой незнакомых с нею Лели и Светланы и лишь словом обмолвилась о своем племяннике. Странно и другое: разве Эдуард не мог бы показать Коржу это письмо после игры! Нет, он пытался уколоть Русевича в самое сердце — и все же просчитался. Никто в команде не принял всерьез его «новость», а Кузенко назвал Эдуарда законченным подлецом.

«В сущности, — думал Николай, — услужливый Кухар недостаточно умен. Зачем он передал эту записку?»

Невеселые мысли о Кухаре прервал стремительный Функе. Этот игрок притаился ненадолго. Было удивительно, как он успевал действовать на правом краю и перемещаться в центр, на место левого и правого полусредних. Русевич успел отметить способность Функе молниеносно разыгрывать тактические комбинации. От удара Тюрина мяч ушел за пределы поля. Краус приготовился ввести мяч в игру. Зная сильный удар немецкого вратаря, киевляне поспешно оттянулись к своей штрафной площадке, чтобы вступить в борьбу за мяч. Однако Краус легонько отпасовал своему защитнику, и «летчики» начали готовить атаку точными короткими передачами.

— Не покидай свою зону! — крикнул Русевич Алеше Климко, однако нападающий «летчиков» уже обошел Алексея. Попытка Макухи прервать этот опасный рейд тоже не увенчалась успехом — подоспевший Вуфгарт получил мяч и с линии штрафной сильно ударил по воротам. Из-под верхней штанги Русевич успел выбить мяч на угловой.

Вся команда «Люфтваффе», кроме Крауса и одного защитника, сгрудилась у ворот киевлян. Шницлер установил мяч на угловой отметке. Какие-то секунды он медлил, рассчитывая удар. Однако его расчет, как это часто бывает, оказался неточным, и мяч перехватил Свиридов. Сильным ударом капитан послал его вперед.

Макаренко словно ждал этой подачи, — получив мяч, он быстро помчался по самой кромке поля; казалось, мяч неизбежно уйдет за боковую линию, однако этого не случилось — Макаренко неумолимо приближался к оцепеневшему Краусу.

Поняв свою ошибку, защитники и полузащитники «Люфтваффе» спешили на свою половину поля. Растерявшийся защитник вместе с Краусом оттянулся в самые ворота. В напряжении притих, затаился стадион. Макаренко уже готовился пробить по воротам, но в последнюю секунду отослал мяч чуточку вправо, прямо под ноги Кузенко. Красивым ударом тот с ходу пробил его сквозь ноги Крауса.

С этой минуты прославленный «тигр ворот» окончательно потерял самообладание. Размахивая кулаками, он бросился к своему защитнику. «Летящая торпеда» метнулась в сторону и пустилась наутек. Краус резко изменил направление, гнев его обратился на полузащитника, однако и тот не дремал — под хохот всего стадиона он показал отличный бег. Игроки «Люфтваффе», по-видимому, были хорошо знакомы с кулаками своего буйного вратаря.

Несмотря на строжайшее запрещение нарушать порядок, стадион снова бушевал. Этому множеству людей было невозможно скрыть ликование. Незнакомые болельщики жали друг другу руки и обнимались, швыряли в воздух фуражки и даже пытались плясать, а на одном из секторов упорно и слаженно скандировали: «Красные бьют!»

Ни Русевич, ни его товарищи не ожидали, чтобы жители их родного города, изведавшие так много опасностей и утрат, столь бурно и открыто выражали свою ненависть к оккупантам. Многое отдал бы Русевич, чтобы посидеть незамеченным где-нибудь в самом далеком секторе, услышать реплики киевлян, их предположения и оценки. Таня Климко обещала рассказать ему подробно обо всем, что происходило в секторе, где она сидела с мужем. Он снова думал о Тане; эта неприметная, робкая женщина, которую, если быть откровенным, он до войны почти не замечал, вдруг стала играть такую значительную роль в его жизни. Значит, верна поговорка, что друзья познаются в беде…

Однако что же снова происходило на поле? Почему упал и не встает Корж? Макаренко и Тюрин с трудом поднимают его с земли и несут за лицевую линию.

— Полусреднего с поля! — гневно требует стадион.

Судья подзывает к себе Вуфгарта и что-то поясняет. Оказывается, еще одна «летящая торпеда» окончательно вышла из повиновения: подкравшись к центральному нападающему киевлян, Вуфгарт ударил его в колено.

Неужели Корж уже вышел из игры? Кто будет следующей жертвой? Не могло быть сомнения, «Люфтваффе» решила осуществить свой план — вывести с поля трех-четырех основных игроков и попытаться избежать поражения.

— Молодец Корж! — радостно вырвалось у Русевича. — Да, молодчина, не дал увести себя в раздевалку…

Николай видел, как Васька стрелой пронесся к трибунам, очевидно спеша за врачом. Этот врач искусно делал обезболивающие уколы. На трибуну, однако, мальчика не пустили — полицейский столкнул его со ступенек.

Как мало напоминал этот матч привычное увлекательное спортивное зрелище. Вот опять увели кого-то под конвоем… Значит, эрлингеры и радомские не могли не почувствовать неистовый гнев толпы, а ведь они были уверены, что Киев распят и растерзан и больше не проявит воли к борьбе.

 


С каждой минутой второго тайма становилось все более ясно, что чем сильнее бесновались игроки «Люфтваффе», тем разумней и осмысленнее становились действия киевлян. При любых других условиях врач не позволил бы избитым, израненным спортсменам продолжать эту опасную игру. Тем не менее, надежды противника не оправдались — ни один из киевлян не ушел с поля, и даже Корж после перевязки заставил себя возвратиться и сразу же вступить в атаку.

А ведь Неля считала его безвольным мальчишкой, которым можно было распоряжаться как угодно. А теперь она сидела рядом с шефом и, наверное, радовалась, что ее Коржа «подковали».

Корж принял решение: он не станет выпрашивать дружбу Нели ценой позора. Странно, почему это все считают его таким — мягким, нестойким, непостоянным.

Если бы он сейчас ушел с поля, Неля посмеялась бы над ним. Он заранее знал, что сказала бы она при встрече: «Выбросили, как жалкого котенка! Нужно слушаться тех, кто умнее».

Дудки! Его не так-то просто «подковать»! Наконец у него тоже имеется самолюбие. О, если бы это происходило в мирное время — он еще не так бы себя показал. Однако — что же лукавить перед самим собой! — он боялся… Если бы сейчас оказалось, что он играет лучше всех, — на нем сосредоточилась бы вся злоба противника. Поэтому он должен сдерживать себя, не особенно увлекаться, стать равным с другими, не выделяясь из их числа, но и не показывая страха.

В сущности, Корж и сам не знал, как же ему вести себя на этом поединке. Он словно метался между двух огней: с одной стороны, были те, кто яростно кричал: «Фриц капут!» — с другой, сами «фрицы». Мог ли он когда-нибудь подумать, что жизнь сыграет с ним такую злую, трагическую шутку, что так вот выставит напоказ и при всех заставит найти свое место! Он растерялся. Еще недавно он считал себя волевым человеком, но то, что он оценивал как силу воли, было лишь самолюбием. Нельзя сказать, чтобы его постоянное стремление блеснуть в игре, сорвать аплодисменты, крики одобрения, похвалу тренера всегда ему мешало. Нередко оно приводило его к отличным результатам. Он играл прежде всего ради собственной славы, а слава команды оставалась на втором плане. Но теперь стимул его игры переходил в новое, близкое, качество — в эгоистическую трусость. Внутренне он был согласен на проигрыш — только бы все окончилось благополучно. Похоже, Свиридов, Русевич, Климко совершенно не думали о том, что может случиться после матча. Все же какая беспечность! Что касается его — он не мог не думать о своей дальнейшей судьбе, да, главным образом о своей. Но, удивительное дело, неужели Русевич так легко разгадал, что происходило в душе Коржа в эти минуты! Будто невзначай, вратарь обронил ту фразу, которая так поразила Коржа.

— Трусов они тоже не жалуют… — сказал он.

«Они»! Сколько их на трибунах? Возможно, и «они» разгадали его двойную игру. А как бы он сам оценил игрока, явно стремящегося к проигрышу? Теперь он испугался собственной трусости: конечно же, в начале игры он допустил наивный просчет и должен был исправить всю линию своего поведения в этом матче. В новом его решении какое-то место занимала и Неля. Как же! Она хотела его позора. Однако Русевич… Какие сказал он слова! Оказывается, его добродушие было только внешней чертой. В решающую минуту он сказал свое слово. Корж не мог ни обидеться, ни придраться. Казалось, Русевич просто рассуждал вслух. Даже теперь у него хватило такта удержаться от прямого упрека. А сколько вложил он презрения в одно это слово — «они»!

Логика борьбы, развернувшейся на стадионе, оказалась намного сильнее Коржа, его противоречивых мыслей и чувств, страха и надежды, сильней его шаткого внутреннего мирка. Теперь он испытывал то состояние, какое испытывает человек, впервые прыгая с парашютом. Остановиться уже невозможно. И невозможно думать о посторонних вещах, Нужно собрать всего себя, накрепко стянуть все существо свое в волевой узел и четко отсчитывать время: раз, два, три… Да, думать только об этом. Остановиться невозможно!

Он будет играть!

Окончательно растерявшийся судья не знал, как себя держать — игроки «Люфтваффе» вели себя все более вызывающе. Вместо того, чтобы назначить штрафной, он виновато ухмылялся и повторял излюбленную фразу:

— Что ж делать, голубчики, это не балет!

Он и сам все больше изумлялся: несмотря на грубые выходки «летчиков», атаки киевлян нарастали и становились неотразимыми. Весь состав команды «Люфтваффе» ушел в глухую защиту. На своей штрафной площадке «гости» вели себя особенно нагло, и судья был вынужден все чаще прекращать игру.

Теперь, когда киевляне наладили взаимодействие своих линий и проводили одну комбинацию за другой, команда «Люфтваффе» почувствовала свое тактическое бессилие. Уже дважды Краус спасал ворота от неминуемого гола. Дважды парировал он мяч на угловой. Это удалось ему и в третий раз, однако и зрителям, и судье, и всем игрокам было ясно, что одна из угловых подач должна неизбежно закончиться голом.

Третий угловой подавал Макаренко. Защитник «Люфтваффе» перехватил подачу, но тут же словно запутался в мяче; Кузенко легко отобрал у него мяч и прорвался к воротам. Два полузащитника встали на его пути, и один из них поставил Ивану подножку. Падая, Кузенко сбил Кнопфа. Это послужило поводом для скандала. На поле тотчас же появились эсесовцы. Один даже выбежал с собакой на ремне, но пес испугался суматохи и потащил своего хозяина назад.

Товарищи подняли Кузенко, окружили тесным полукругом и отвели в сторонку. От трибуны командования к месту происшествия спешил полковник.

— Приказываю разойтись! За непослушание — арест!

Офицеры переглянулись и стали «смирно».

— Инцидент исчерпан, — сказал полковник, обращаясь к судье. — Русский игрок проявил грубость, и вы должны сделать ему внушение.

Он обернулся к офицерам.

— Я ценю ваши патриотические чувства, господа. Впереди еще много времени, и наши мастера, конечно, увеличат счет… Приказываю покинуть поле.

Судья назначил штрафной удар в сторону киевлян. Климко головой отбил мяч Макухе, а тот передал Кузенко. Обойдя в центральном круге Кнопфа, Иван сильным ударом передал мяч Макаренко. Через несколько секунд мяч снова оказался у Кузенко; ему удалось обвести двух игроков. До ворот противника оставалось чуть более двадцати метров. Защита уже заняла оборонительную линию, ожидая от Ивана очередной передачи кому-то из киевлян. В эти секунды Кузенко принял неожиданное смелое решение. Казалось, трибуны стадиона вздрогнули. Под самой планкой мяч вошел в сетку ворот. Краус стоял неподвижно, словно игра его не касалась. Он не допускал мысли, что с такого расстояния, с такой силой и точностью ему могли забить гол.

…Во втором тайме Русевичу нечего было делать, он почти не вступал в игру. Сложив по привычке руки на груди, он мерил широким шагом ворота. Теперь было ясно — «Люфтваффе» не могла избежать поражения: до конца матча при счете 5: 1 оставалось восемь минут.

Зрители по-прежнему не покидали своих мест, хотя они не могли не заметить, что выходы запружены полицией и отрядами военных; гестаповцев, полицейских и эсэсовцев было, пожалуй, не меньше, чем зрителей.

Гонг возвестил, что до конца состязания осталось пять минут. Окончательно потеряв инициативу, команда «Люфтваффе» теперь отбивала мяч за черту поля, беспокоясь только о том, чтобы не допустить атакующих на свою штрафную площадку. А киевляне развертывали очередную атаку, как будто счет 5: 1 не был для них достаточной победой.

Необычно выглядела киевская команда: окровавленные лица, изодранные майки, наклейки и повязки на руках и ногах. И было странно, что все игроки словно забыли о своей половине поля: Климко, Свиридов и Макуха оставили свои зоны, и только один Русевич скучал у ворот. Он отчетливо слышал, как с трибун прозвучали новые дружные возгласы:

— Раз-гром фри-цев под Мо-сквой!

— Капут дейч!

Можно было подумать, что фразы эти были предварительно разучены в каждом секторе и теперь согласованно, четко перекатывались над стадионом.

Вслушиваясь в раскаты голосов, Русевич все отчетливей сознавал, что оккупанты не простят киевлянам их сегодняшней победы. Однако он не испытывал страха. Та могучая сила общего порыва, которая в последние минуты поединка всколыхнула стадион, неуловимо передалась и Русевичу. Получив мяч в центральном круге, Свиридов пронесся на правый край и передал его Макаренко; тот снова перебросил в центр, где мячом завладел Кузенко. Подбодряемый нараставшим гулом трибун, Кузенко легко обошел двух защитников и спокойно встретил выбежавшего навстречу Крауса. С удивительной легкостью он обошел и Крауса и вместе с мячом вбежал в ворота.

Затем не спеша поднял мяч ногой, взял его в правую руку и, вежливо поклонившись, подал вратарю.

Точно буря пронеслась над стадионом — не было слышно свистка судьи, возвестившего окончание матча. Команды уже собрались двумя полукругами в центре поля, а буря с новой силой сотрясала стадион, и была она для Русевича и его друзей восторженной, волшебной, опьяняющей музыкой.

Когда шквал аплодисментов несколько утих, с трибун отчетливо донеслись крики:

— Били, бьем и будем бить!

— Дейч капут!

— Динамовцам — ура!

Довольно нестройно команда «Люфтваффе» выкрикнула свое «хайль». Что же были намерены ответить киевляне? Трибуны затаились, ожидая этого ответа. Пауль Радомский был уверен, что после переданного им строгого предупреждения они не посмеют своевольничать и прокричат нацистское приветствие. К его величайшему негодованию, над стадионом снова трижды прозвучало: «Физкульт-ура!» И снова команда Киева обернулась к трибунам. Она приветствовала киевлян. Радомский сорвался с места и затряс кулаками:

— Никого не выпускать со стадиона! Проверка документов! Арестовать всех подозрительных! Мы им покажем, кому из нас капут!

Через минуту репродукторы завопили:

— Внимание! Ахтунг!

На лицах зрителей отразилось тревожное недоумение: что еще придумали оккупанты? Выполняя распоряжение командования, диктор объявил:

— Приказано всем оставаться на своих местах. Прекратить выкрики и аплодисменты. Футбольным командам надлежит немедленно покинуть поле без всякого выражения своих чувств. Каждый, кто попытается нарушить приказ, будет арестован.

По рядам пронеслась весть, что у самых ворот стадиона выстроились черные гестаповские машины, в которые загоняют арестованных. Полицаи уже шныряли по рядам, хватали подозрительных, скручивали им руки, волокли к выходу. На Западной трибуне завязались стычки с полицией. Только мальчишки, казалось, не признавали опасности — команду «Люфтваффе», с поспешностью покидавшую поле, они встретили залихватским свистом и веселыми выкриками «капут».

Чтобы не вызывать овации зрителей, киевляне шли с опущенными головами, но к их ногам летели букеты цветов…

С того самого дня, когда Русевич оказался в плену, никогда еще не было у него так легко на сердце, как в эти минуты. И одновременно он испытывал смутное беспокойство: неужели будет задержана такая масса народа?

Еще издали он заметил, как в раздевалку вошли трое военных — что им понадобилось там? Возможно, гестаповцы обыскивали одежду футболистов… Возможно, ожидали их, чтобы арестовать…

Тревога Николая оказалась напрасной: военные были венгры.

Смуглый черноглазый Иштван сказал:

— Мы пришли к вам как спортсмены к спортсменам. Я, мои друзья очень рад ваша блестящая победа!

— Мы тоже рады еще раз убедиться, что встретили среди вас друзей, — сказал Николай.

Иштван притронулся к его плечу.

— Я много играл в футбол — в Будапешт, Вена, Бухарешти, Мадрид, Париж… Вы — высокий класс игроки. Я с вами поехал бы в любое турне. О, мы сделали бы деньги! А сегодня мы готовили вам маленький сюрприз… Прошу пройти в ту комнату.

В соседней комнате был приготовлен скромный стол: вино, бутерброды, фрукты, даже эрзац-шоколад — венгерские футболисты не поскупились. Иштван неспроста заметил, что поражение «Люфтваффе» для его команды — праздник. Чувствуя себя гостеприимным хозяином, он с комичной вежливостью пригласил игроков за стол и сам наполнил стаканы. Никто, однако, не успел прикоснуться к вину: в раздевалку ворвался Васька.

— Полицай застрелил мальчишку! — крикнул он испуганно, вздрогнул, попятился, вытер рукавом лицо и юркнул обратно в дверь. Русевич первый поднялся из-за стола:

— Извините, господин Иштван, — сказал он. — Мы благодарны вам и вашим товарищам, но в такой обстановке не до веселья.

— Вы не должны опасаться за себя, господин Русевич! — почти закричал Иштван. — Мы не давать вас в обиду. Мы с вами спортсмены!

Свиридов невесело усмехнулся.

— Если оказалось возможным арестовать сотни зрителей, — почему бы не взять под стражу одиннадцать спортсменов.

— О нет, мы не позволим! — снова прокричал Иштван.

Со стадиона в раздевалку все явственнее доносился гул. Быстро переодевшись, Русевич открыл дверь — перед ним тотчас вырос гестаповец.

— Цюрюк! — приказал он грозно и захлопнул дверь. Николай успел заметить, что люди на трибунах уже не сидели — стояли — и военные заняли проходы.

— Что там происходит? — спросил Свиридов, едва Николай вернулся из коридора.

— Трудно понять. Не могут же они бросить в гестапо всех присутствовавших на матче!

— А почему бы нет? — удивился Климко. — Это у них делается автоматически… Как бы и наши малыши не попали в беду!

Русевич с тревогой подумал о Ваське: где он? Если бы с ним что-нибудь случилось, Николай считал бы виновным себя; он знал, что для Веры Кондратьевны Васька был самым дорогим существом на свете. Не показывался и Котька. Ребята, действительно, могли попасть в беду.

Помрачневший Иштван молча курил одну сигарету за другой. Два его спутника — младшие офицеры — негромко говорили о чем-то у окна. Решительно поднявшись со стула, Иштван сказал угрожающе:

— Пойдем к наше начальство. Это позор! Наш команда протестует!

Свиридов тоже попытался выйти вслед за венгром, но гестаповцы — их было у двери уже двое — грубо втолкнули его обратно. Никто не прикасался к еде, хотя все были очень голодны; только большая коробка с сигаретами быстро пустела.

* * *

Мысленно Пауль Радомский проклинал минуту, когда вмешался в организацию этого злополучного матча, проклинал игроков «Люфтваффе» и эту буйную толпу. Однако открыто мстить киевлянам за их спортивную победу уже представлялось ему рискованным: чего доброго, найдутся писаки и изобразят самого Радомского как организатора этого бунта! С киевскими футболистами, которые стали Паулю еще более ненавистны, он мог разделаться проще и тише.

— Передайте мое приказание, — сказал он адъютанту, — открыть ворота. Киевских игроков пока держать под арестом. Всех задержанных доставить ко мне, на Сырец.

Глядя из окна автомобиля на бесконечный людской поток, Радомский чувствовал себя, как человек, попавший на чужой праздник. Толпа ликовала бурно, неудержимо, не обращая внимания на вооруженных мотоциклистов, на полицейских, цепью стоявших вдоль тротуаров.

— Дьяволы, — медленно выговорил Радомский. — Нет, они не покорились. Они верят в свою победу.

— До этого дня и мне казалось, — заметил адъютант, — что мы окончательно смирили город. А сегодня…

— А сегодня у них праздник. Но ведь в августе, насколько мне известно, у Советов праздника нет. Поведение советских футболистов я считаю открытым большевистским бунтом. Они мне ответят за это…

И неожиданно Пауль почувствовал себя маленьким и жалким в этом бурном человеческом потоке. Что делал он в Киеве, штурмбаннфюрер, каждый день? Он всячески растаптывал жизнь. А жизнь, вопреки всему, торжествовала. Что если ей, этой толпе, удастся одержать победу… Он вздрогнул и закрыл глаза.

— Не пора ли бежать отсюда, пока не поздно? — пробормотал он.

— Простите, я не расслышал, — откликнулся адъютант.

Пауль смутился, это случалось с ним очень редко. «Кажется у меня пошаливают нервы», — подумал он.

— Я говорю, — ответил он адъютанту, — что нам здесь предстоит еще очень большая работа.

* * *

Просидев в раздевалке до позднего вечера под охраной полицаев, киевские футболисты под охраной же были доставлены на хлебозавод.

Теги: ФК Динамо Киев, история футбольного клуба, художественная литература о спорте, Великая Отечественная война.

    Загрузка...

    Полное библиографическое описание

    • Авторы

      Первый автор
      Халемский Наум Абрамович
      Другой автор
      Северов Петр Федорович
    • Заглавие

      Основное
      У штурмбаннфюрера пошаливают нервы
    • Источник

      Заглавие
      Последний поединок
      Дата
      1959
      Обозначение и номер части
      У штурмбаннфюрера пошаливают нервы
    • Рубрики

      Предметная рубрика
      Правила и история
    • Языки текста

      Язык текста
      Русский
    • Электронный адрес

    Халемский Наум Абрамович — У штурмбаннфюрера пошаливают нервы // Последний поединок. - 1959.У штурмбаннфюрера пошаливают нервы.

    Северов Петр Федорович — У штурмбаннфюрера пошаливают нервы // Последний поединок. - 1959.У штурмбаннфюрера пошаливают нервы.

    Посмотреть полное описание