Жизнь и смерть Маноэла дос Сантоса Гарринчи

Трудные годы

Автор:
Горанский И.В.
Источник:
Издательство:
Глава:
Глава 9. Трудные годы
Виды спорта:
Футбол
Рубрики:
Персоны
Регионы:
БРАЗИЛИЯ
Рассказать|
Аннотация

Операция колена самого знаменитого в мире, сделанная бесплатно спортивным хирургом Марио Тоуриньо из футбольного клуба «Америка», прошла успешно. Через неделю Гарринча начал ходить, а через месяц приступил к тренировкам. Наконец, спустя еще несколько дней он вышел на поле в черно-белой полосатой

Трудные годы

Операция колена самого знаменитого в мире, сделанная бесплатно спортивным хирургом Марио Тоуриньо из футбольного клуба «Америка», прошла успешно.

Через неделю Гарринча начал ходить, а через месяц приступил к тренировкам. Наконец, спустя еще несколько дней он вышел на поле в черно-белой полосатой футболке «Ботафого», как всегда, под седьмым номером, явно соскучившийся по футболу. Несмотря на лишний вес, он уверенно отыграл первый тайм и вместе со всеми спустился на перерыв в раздевалку. Присев на скамейку, привычно снял мокрую от пота футболку, расшнуровал бутсы. Но, нагнувшись, вдруг почувствовал знакомую боль в колене. Поднялся, босиком прошелся по холодному кафельному полу, пытаясь расслабить ноги. Боль не проходила. Тренер заметил его маневры. Пришлось признаться, что снова разболелось колено. Шеф, озабоченный нулевым счетом, заменил Гарринчу молодым футболистом и повел команду наверх, продолжать игру.

Раздевалка опустела. Гарринча заглянул в кабинет массажиста, приоткрыл дверь в коридор. Вокруг ни души. Впервые он почувствовал страх. Вспомнились самые тяжелые матчи, когда он держался только на уколах. Тогда, чтобы не кричать от боли, он брал в рот полотенце. Прихрамывая - нога продолжала ныть, - направился в душ. Долго стоял под струями прохладной воды. На поле к игрокам запаса, сидевшим под прозрачным навесом, он вышел уже в самом конце игры. И даже не глянув на табло, сразу понял по тому, как притих стадион, что у «Ботафого» игра не клеилась. Сумрачные лица товарищей, потухшие глаза, устремленные на поле. Требуемой турнирной ситуацией победы не получалось. Запасные игроки потеснились, освобождая ему место. Молча присел на край скамейки, и в это мгновение по стадиону прокатился оглушительный тяжелый стон. В ворота «Ботафого» влетел мяч. Сидевшие рядом молодые игроки, закрыв в отчаянии глаза, все, как один, схватились за голову. Чемпионат был проигран.

Гарринча не вернулся в раздевалку, сразу уехал со стадиона. Вечером позвонил массажисту, попросил приехать. Но тот обещал встретиться с ним лишь завтра. Нога болела всю ночь, не давала спать. Наутро он сам поехал в госпиталь.

Приговор врача суров и однозначен. Прекратить игры, на неделю в постель. Затем еще пару недель продолжать лечение в госпитале. Рушились все планы, под сомнением оказывался новый контракт с клубом.

Руководители команды с заметным неудовольствием предоставили ему еще один отпуск, разумеется, без выплаты процентов от матчей.

Инъекции, пункции, ледяные компрессы, которые делались ежедневно почти в течение целого года, лишили колено привычной гибкости. Гарринча плохо чувствовал мяч, не мог вести его по полю так стремительно, как прежде. На опасном тридцатилетнем рубеже, критическом для каждого мастера, Гарринча утратил способность «взрываться» для молниеносного рывка. Все это он понял, выйдя из госпиталя. В отношениях с руководством команды возник холодок. На него стали смотреть невидящими глазами. Он стыдился появляться в команде.

Предстояла поездка в Италию. Ему обещали по десять тысяч крузейро за игру, но лишь в том случае, если Гарринча будет продолжать делать уколы. Руководство клуба наивно полагало, что Маноэл утратил скорость, стремясь поберечь от боли прооперированную ногу. Он один знал, что это не так. Просто колено стало совсем чужим. И все же он поехал. Играл и удивлялся сам себе. Итальянская публика освистывала каждый его промах, полагая, что спад в игре заморской знаменитости объясняется зазнайством. Гарринча переставал быть самим собой.

Возможно, нужно было отказаться от этой поездки, продолжить лечение, воспользовавшись паузой в национальном чемпионате. Но ему предложили, и он, благодарный за доверие, поехал. Он еще не понимал, что руководство «Ботафого» пригласило его в Италию, не столько из доверия, а главным образом ради рекламы. На матчи бразильской команды с легендарным Гарринчей приходило больше зрителей, что увеличивало сборы, которые и были основной целью зарубежного турне. О спортивной стороне таких матчей мало кто задумывался в «Ботафого».

- Когда мы вернулись в Бразилию, мне заплатили гроши, чуть больше стоимости банана, - жаловался Маноэл товарищам. - Говорили, что сыграл слабо.

Он серьезно стал подумывать об уходе из команды.

Неудачи на поле подействовали на него угнетающе. Он впал в отчаяние. Друзья советовали сменить обстановку. Вместе с Элзой Гарринча уехал на остров Гобернадор. Но там, в тиши безлюдных морских пляжей и скал, ощущал себя очень одиноким, и это вскоре стало невыносимым. Никто из знакомых на острове не появлялся. Он пристрастился к кашасе, прикладывался к бутылке по нескольку раз в день в надежде забыть свои горести, отвлечься от тяжелых проблем. Для выплаты алиментов Наир пришлось заложить дом на острове.

Газеты писали, что Гарринча, сделав без разрешения руководства клуба, с которым имел контракт, операцию колена, тем самым осложнил турнирное положение «Ботафого», которое оставалось шатким. Всю вину за неудачи клуба взвалили на Гарринчу. О возобновлении контракта не могло быть и речи. Вынужденное расставание с «Ботафого», с которым он был связан двенадцать счастливых лет, совсем выбило его из колеи. Гарринча не находил себе места, думая, что с уходом из «Ботафого» он навсегда расстается с футболом, которому отдал не только многие годы жизни, но и свою душу. Целый год ушел на тяжелые переживания, надежды и разочарования. Наконец, в начале 1966 года, Гарринча был продан в «Коринтианс» - один из ведущих футбольных клубов штата Сан-Паулу.

Гигантский город встретил Гарринчу фейерверком. Болельщики пришли на вокзал, куда он прибыл, со знаменами и с песнями проводили его до гостиницы на авениде Сан-Жоан. Радушная встреча оказала благотворное действие на Гарринчу. Все было как в прежние славные времена. Он немного успокоился. Газеты писали, что Гарринча эмоционально возродился для нового взлета. «Коринтианс», утративший в последнее время часть публики, разочарованной его игрой, приглашая Гарринчу, стремился вернуть ее на стадион. Команда, как и Гарринча, остро нуждалась в деньгах.

Перед самым переездом Маноэла в Сан-Паулу его пригласили участвовать в чемпионате мира, который должен был состояться в Англии. Бразильская конфедерация спорта, ее руководитель Жоао Авеланж, учитывая прежние большие заслуги Гарринчи, считали своим долгом предоставить ему возможность поехать на мировое первенство. Конфедерация могла позволить себе этот благородный жест, чего нельзя было ожидать от профессиональных клубов.

Гарринча серьезно отнесся к приглашению участвовать в чемпионате мира, прекратил выпивки, начал рационально питаться, вернулся к интенсивным физическим занятиям. Заманчивая мечта выиграть для Бразилии в третий раз Золотую богиню увлекла его.

До отъезда в Англию он сыграл несколько матчей за «Коринтианс».

В Англии Гарринче была уготована роль туриста. Его выпустили на поле всего два раза, и то ненадолго. В тяжелом матче с португальцами был потерян Пеле, вновь, как и в Чили, получивший серьезную травму. А после проигрыша венграм сборная Бразилии вообще утратила надежду на успех. Гарринча улетел вместе со всеми на родину, не дождавшись окончания чемпионата.

Он снова повел жизнь затворника. Недели проводил один в бунгало на даче. Под кроватью валялись пустые бутылки из-под кашасы. Он пристрастился к виски, вкус которого узнал в Англии. Гарринча с ужасом понимал, что больше никогда не сможет восхищать людей своим мастерством, не будет в одиночку выигрывать матчи, что приводило в восторг болельщиков не только Рио-де-Жанейро, но и многих других городов мира. Никто не будет скандировать его звучное имя: «Гар-рин-чча! Ра-ра-ра, Гар-рин-чча! Ча-ча-ча». Ночами он вскакивал с постели, просыпаясь от этих криков, которые ему теперь лишь снились.

Иногда, встречаясь с друзьями за рюмкой кашасы, он спрашивал: «Как люди могли со мной сделать такое?» Он все еще считал, что, если бы в Англии ему дали сыграть в матче с Португалией, его результат мог быть иной. Гарринчу снисходительно слушали, вспоминая бледные матчи «Коринтианса» с его участием, успокаивали: «Ты свое уже сделал, Мане, в Швеции и Чили». Он, соглашаясь, кивал головой и вновь наполнял свою рюмку.

Наступил 1968 год. 35-летний Гарринча снова в поисках футбольного клуба. «Коринтиансу» не удалось поправить свое финансовое положение. Зрители не вернулись на стадион, и Гарринча больше не был нужен клубу. Он мечется по стране. Выступает в товарищеских матчах то за «Португезу» в Рио-де-Жанейро, то за «Бангу» - невесть какие команды. Неожиданно устремляется в дебри далекого штата Гойяс. В том же году Гарринча впервые выступает в зарубежных командах. Сначала сыграл несколько матчей в Боливии, затем заключил контракт с колумбийской «Атлетико Барранкилья».

Барранкилья - большой портовый город на побережье Карибского моря, имеющий торговые связи чуть ли не со всем миром. Изумруды, золото, контрабанда - эти слова будто витали в воздухе, когда Гарринча шел по узким портовым улочкам. Маклерам, торговцам и докерам Барраккильи футбол представлялся забавным развлечением, не больше. И все же стадион на десять тысяч мест в день его первого выступления за колумбийскую команду был заполнен до отказа. Зрители встретили выход Гарринчи стоя. Все они пришли на звезду. Разочарование последовало быстро. Убедившись, что звезда светит тускло, не показывает былой ловкости, проворства и мастерства, что даже знаменитый дриблинг не получался у Гарринчи на сочном зеленом газоне колумбийского стадиона, болельщики принялись его освистывать. Так он и ушел под свист. Сверху ему вслед летели помидоры и яйца.

Провал в Колумбии кумира бразильского футбола заставил Бразильскую конфедерацию спорта отвечать на вопросы журналистов. Они спрашивали: «Как можно было отдать Гарринчу, гордость бразильцев, на осмеяние в чужую страну?» Дискуссия кипела неделю. А потом как-то разом все забылось. На северные районы Бразилии налетел мощный ураган, и газеты бросились подсчитывать убытки этого края.

Спустя некоторое время о Гарринче вспомнили вновь. Руководство бразильского спорта торжественно отмечало десятилетие первой победы сборной Бразилии в розыгрыше Кубка Жюля Риме. Среди приглашенных не оказалось Гарринчи... «Забывчивость» организаторов торжества нанесла футболисту столь же чувствительный удар, как и злополучный камень на чилийском стадионе. Газеты с возмущением писали о недопустимом отношении руководителей бразильского футбола к герою шведского и чилийского чемпионатов. Но что толку, если Гарринча не участвовал в торжестве?

Конфедерация оправдывалась: Гарринча, мол, в тот момент находился за рубежом и не мог присутствовать на празднике. Мане огорчился, наверное, больше всех. И не потому, что не попал на празднование. В «забывчивости» он увидел свою полную и безоговорочную отставку от футбола.

Слухи, связанные с личной жизнью Гарринчи, один нелепее другого, время от времени появлялись в печати. Обсуждались его отношения с Элзой, дочерьми, старыми знакомыми. Возле его дома постоянно дежурили фоторепортеры, любопытные. В газетах писали, что он якобы поссорился с Элзой, ушел из дома. А как-то в канун карнавала одна утренняя газета сообщила, что Мане и Элза... покончили с собой. Чтобы опровергнуть нелепое сообщение, Гарринча все утро позировал у ворот фотографам.

Неудачное выступление в Колумбии наконец забылось, и он снова устремился на поиски контракта с каким-нибудь клубом в Рио-де-Жанейро.

Поседевший, постаревший, но еще бодрый Жентил Кардозо, его первый профессиональный тренер, руководил «Васко да Гама», в котором тогда бурно расцветал талант Тостао. Он дружески встретил Гарринчу, повел его с собой на поле, где шла тренировка. Вдвоем они молча наблюдали за молодыми игроками. Время от времени Жентил строго покрикивал: «Скорость, ребята, скорость!» - хотя игра и так шла в очень быстром темпе.

Когда игроки вдоволь набегались, Жентил сказал Гарринче:

- Сейчас эра скоростного футбола. Ты ведь не сможешь, как они? Приходи завтра, разомнешься с ребятами, - прощаясь, все же пригласил Маноэла Жентил Кардозо.

На другое утро Гарринче была назначена встреча с импресарио уругвайского клуба «Насиональ», остановившегося на несколько дней в Рио, и на стадион «Васко» он не поехал. К тому же он понимал, что Жентилу нужны быстрые молодые игроки, ветерану в команде места не найдется.

Переговоры с представителем уругвайского, а затем аргентинского футбола не дали конкретных результатов. Никто ничего ему не обещал. И тогда он впервые поехал на Гавеа, на старый однотрибунный тренировочный стадион «Фламенго», в команду, которой симпатизировал с детства.

На Гавеа к нему подходили футболисты и тренеры, жали руки. Загало по-дружески его обнял. Расспросил о делах. Все думали, что Гарринча приехал в клуб скуки ради. Располневший -двенадцать килограммов лишнего веса, в модной шерстяной рубашке - подарок Элзы ко дню рождения, он был похож скорее на спортивного инспектора, чем на безработного футболиста. Лишь один Роберто Гомес Педроса, тренер команды, понял настоящую причину его визита и попросил подождать конца тренировки.

Когда игроки «Фламенго» разъехались по домам, Гомес Педроса взял в руки секундомер и предложил Гарринче пробежаться вдоль поля с мячом. Ему вдруг вспомнилось, как тот начинал много лет назад на «Ботафого». В шерстяной рубашке, в узких новых брюках Маноэл, неловко подталкивая мяч, двинулся по полю к воротам. Тренер наблюдал за ним.

- Плохо, очень плохо, Мане. Куда девалась твоя прежняя скорость? Если хочешь вернуться на поле, срочно сбрасывай вес.

И Гарринча уже в который раз решил снова начать тренировки. За два месяца ему удалось похудеть на одиннадцать килограммов. Строгий режим сделал свое дело. К тому же Элза знала счет калориям и держала мужа на диете балерины. В декабре 1968 года, в конце футбольного сезона, он был включен в состав «Фламенго». Правда, на игру против «Васко» Гарринча так и не вышел, хотя болельщики, а их собралось на стадионе тысяч шестьдесят, требовали его на поле. После матча огромная толпа терпеливо ждала его у ворот «Мараканы».

В следующем сезоне он все же сыграл свои первые и последние 45 минут за «Фламенго» и больше уже никогда не появлялся в ее составе.

Теперь он не переживал так, как раньше. Отказали в одном клубе - пытался найти другой. С первым дивизионом распрощался навсегда. Появляясь в качестве зрителя на матчах команд третьей категории, в которых в основном играли любители, он получал приглашения и охотно их принимал, ехал в любые места, где предоставлялась возможность надеть футболку с седьмым номером. Взял себе за правило после матча заходить с новыми товарищами в первый попавшийся бар и отмечать победу или поражение. Захмелев, снова начинал верить в возможность своего триумфального возвращения на «Маракану». Он представлял, как зрители выкрикивают его имя, а он отвечает им, как прежде, великолепными финтами и голами. Когда проходило опьянение, Гарринча с трудом осмысливал действительность.

Как-то вечером в воскресенье, возвращаясь после очередной игры за команду второй лиги, он встретил своих старых поклонников, которым вполне серьезно заявил, будто только что отыграл матч на «Маракане». Гарринча не учел, что игра транслировалась по радио и все знали, что его имя в репортаже не упоминалось. В минуты спора Гарринча становился крайне раздражительным, агрессивным и успокаивался лишь после первой рюмки.

Алименты Наир и дочерям он платил, только когда ему об этом напоминал суд. Повестки приходили каждые шесть месяцев. Он постоянно был без денег. Матчи за вторую лигу приносили скудные заработки. Чтобы расплатиться с долгами, Гарринча заложил имущество, а выплачивать алименты было нечем. Были объявлены конфискация и распродажа. Первой ощутимой потерей был дом на острове Гобернадор, затем другой дом, на улице Боржес де Медейрос, рядом с озером Родриго де Фрейтас. Сумма, установленная после конфискации, не попала целиком в руки Наир, большая часть денег растворилась по пути, оседая у адвокатов, представлявших обе стороны.

В марте 1968 года Гарринча был осужден по приговору суда на 90 дней тюрьмы за уклонение от уплаты алиментов жене и дочерям, но освобожден под выкуп, который внес за него банкир Магальяэс Линс.

Положение еще больше ухудшилось после автомобильной катастрофы в апреле 1969 года на шоссе Дутра, в которой погибла Розалия Гомес, мать Элзы. Катастрофа произошла по пути из Пау-Гранде, где Гарринча провел десять минут, чтобы навестить дочерей. После встречи с ними он направился прямо в бар Доди, где выпил с друзьями. Потом он признал на суде, что, возвращаясь поздно вечером, был немного навеселе и, вероятно, лучше ему было не садиться за руль. Трудно объяснить, зачем Гарринча взял с собой в Пау-Гранде Элзу, ее дочь Сару и тещу.

Трагедия привлекла внимание всех газет. «Форд-галакс», управляемый Гарринчей, ударился о старый грузовик, который медленно ехал по шоссе с потушенными фарами. Розалия умерла мгновенно. Гарринча, Элза, Сара и шофер грузовика отделались ушибами и ссадинами. «Форд-галакс» - полностью разбит.

Газетчики обрушили на Гарринчу поток обвинений. Ему припомнили все: и позорное выступление в Колумбии, и игры в полулюбительских командах, и увлечение спиртным. Ни один из репортеров, критикуя бывшего кумира, не написал о том, почему же дважды чемпион мира оказался в столь плачевном состоянии. Никому не пришло в голову, что, скитаясь по стадионам, Гарринча искал заработок, чтобы прокормить себя и свою семью. Гордость не позволяла ему оставаться на иждивении жены. Газеты лишь «делали материал» на тему неудачной супружеской жизни знаменитости, взяв в качестве примера бывшего футбольного идола.

Суд приговорил его к двум годам заключения. Гарринча избежал тюрьмы, так как Элза Суарес и другие родственники погибшей не возбуждали уголовного дела. Приговор оказался условным. Гарринча лишь уплатил штраф за нарушение правил дорожного движения.

Автомобильная катастрофа и смерть тещи нанесли Маноэлу новую моральную травму. Элза считала, что им лучше на некоторое время покинуть Бразилию. У нее были подписаны контракты на выступления в Европе, которые начинались в Италии. Она предложила Гарринче вместе с артистами ее шоу уехать в Рим. Элза обратилась к друзьям с просьбой посодействовать через бразильское посольство в Италии устроить мужа на временную работу в римское отделение Бразильского института внешней торговли на должность стендиста в демонстрационном зале. Сделать это удалось. Обязанности Гарринчи оказались легче легкого. Он должен был изредка появляться на футбольных праздниках, проводимых в Италии, как пропагандист бразильского футбола, оставаясь одновременно сотрудником отделения института торговли, раздавая автографы, беседуя с посетителями, угощая их бразильским кофе. За это полагалась тысяча долларов в месяц. А Элза могла бы выступать в итальянских ресторанах и кабаре, увеличивая семейный заработок.

Популярность бразильской музыки в Италии постоянно росла. Этому способствовали гастроли Жука Чавеса и Роберто Карлоса, которые в шестидесятых годах побеждали на фестивалях в Сан-Ремо. В Италии с огромным успехом гастролировали, когда туда собрались Маноэл и Элза, два других выдающихся бразильских композитора и певца Жоржи Бен и Шико Буарке де Оланда.

Отъезд Маноэла и Элзы случайно совпал с отлетом в Европу сборной Бразилии, руководимой Жоао Салданьей. Команда готовилась к чемпионату мира в Мексике и в январе 1970 года направлялась на контрольные матчи в Испанию и другие страны. Аэропорт «Галеао» в Рио-де-Жанейро, как всегда в такие дни, выглядел празднично. Сотни болельщиков приехали проводить футболистов, и Гарринча неожиданно попал в знакомую обстановку. Он был весел, охотно позировал фотографам, раздавал автографы. Элза радовалась за мужа. Журналисты просили его дать характеристику обновленной национальной команде. Гарринча похвалил Жаирзиньо, Герсона, Тостао и выразил уверенность, что бразильская команда победит на мексиканском чемпионате. Обещал журналистам, как только обоснуется в Риме, прислать открытку со своим адресом.

Служба в Бразильском институте торговли его разочаровала. Выступлений на футбольных праздниках не предвиделось, а часами слоняться по демонстрационному залу, где рекламировались станки и образцы бразильской обуви, общаться с людьми, которые не имели о нам ни малейшего представления, ему быстро надоело. К тому же институт не собирался ему платить обещанную тысячу долларов, а меньшей зарплаты явно не хватало, чтобы спокойно прожить в Италии.

Отправляясь в Европу, Гарринча лелеял тайную надежду заключить контракт с богатым итальянским клубом и поиграть год-другой за рубежом. Поэтому, когда в апреле 1970 года он получил предложение от португальской «Бенфики», продолжать работу стендистом стало для него вовсе бессмысленным. Элза согласилась вместе с ним поехать в Лиссабон. Португальские газеты тогда писали; «Гарринча оживит наш футбол». Но спустя неделю пришло письмо из «Бенфики», в котором ее руководители, извиняясь, сообщали, что не могут заключить контракт с Гарринчей, «так как португальский футбольный рынок временно закрыт для иностранных игроков». У предусмотрительной Элзы нашелся запасный вариант. Еще в Риме она получила приглашение провести летний сезон в Пальма-де-Мальорка - на чудесном острове в Средиземном море, чтобы выступать там со своим шоу в известном ресторане «Барбарелла». И супружеская чета направилась в Испанию.

Вскоре они любовались пальмами, украшавшими набережные, и дышали сладким средиземноморским воздухом. Остров в те дни заполнили западногерманские, шведские, датские туристы.

Ресторан «Барбарелла» с ночным бразильским шоу стал центром всеобщего увеселения. Элза умело вела программу, прямо со сцены обучая белокурых гостей ритмическим движениям классической самбы.

- «Грингос»* (Грингос - так Гарринча называл всех белых иностранцев) так увлеклись танцами, что на террасе сломали две пальмы, - как-то под утро оживленно делилась она своими впечатлениями с мужем.

Гарринча, сидя за столиком в центре зала, спокойно ее слушал, потягивая коктейль.

В конце программы Элза со сцены поблагодарила от себя и от имени Гарринчи всех присутствующих, вызвав бурю аплодисментов. Гарринча чуть привстал, улыбнулся, быстро поклонился публике и снова сел. В этот момент у его столика появился высокий светловолосый парень. Он попытался обнять Маноэла, громко выражая восторг, в который его привел концерт Элзы, и радость от встречи с Гарринчей.

Неожиданно он опустился на колено и поцеловал ноги Гарринчи. Потом взял с соседнего столика букетик цветов и вручил его смущенному Маноэлу. Затем, не в состоянии успокоиться, он стал совать в сумку Элзы деньги. Когда Мане решительно воспротивился этому, швед попытался сунуть несколько купюр в карман Гарринчи. Выглядело все это очень комично. Гарринча вынимал деньги из сумки Элзы и своего кармана и возвращал их своему нетрезвому поклоннику, а тот категорически от них отказывался. Борьба завершилась ничьей. Парень присел за их столик, чтобы выпить за здоровье бразильцев. Он неважно изъяснялся по-испански, однако Гарринче удалось понять, что молодой швед в 1958 году, еще мальчиком, видел две победы сборной Бразилии на первенстве мира и с тех пор не может забыть футбольного искусства Гарринчи. Взволнованный от того, что находится за одним столом со своим кумиром, парень повторял одну и ту же фразу: «Бог меня простит. Но ты - мой бог, самый важный бог, потому что ты - бог футбола!»

На другой день Гарринча вышел поиграть в мяч со служащими отеля. Он вспоминал ночное происшествие, бегая по зеленой лужайке гостиничного дворика. И хотя он сам и его партнеры играли в сандалиях и тапочках, Мане показывал свои финты, ловко обыгрывал соперников, забивал голы. Наигравшись, все направились в бар, выпить по стакану пива. Стоило Гарринче забить пару голов, как у него поднималось настроение, появлялось желание раскрыть душу.

Возвратились в Италию. Маноэл не вернулся на работу в отделение института торговли, так как считал, что ему не хватает времени на тренировки, необходимые для хорошей спортивной формы. Гарринча все еще ждал своего часа. Но сохранять форму мешали итальянские привычки: стаканчик вина перед обедом, стаканчик вина - после, бутылка - за ужином. Иногда пил вино в течение всей ночи. Все это не нравилось Элзе, работавшей без выходных одновременно в двух ресторанах. Она ревновала мужа, который вел праздный образ жизни, хотя никаких оснований для этого не было. Вспыхивали частые, к счастью, короткие ссоры. Огорчали и письма дочерей. Наир заставляла их присылать отцу длинные отчеты об их тратах, из которых он узнавал лишь о своих новых долгах бывшей жене.

Элза Суарес после успешных выступлений по итальянскому телевидению в программе Жука Чавеса «Специально для вас», пропагандировавшей бразильскую музыку, получила приглашение записать несколько передач на французском телевидении. Предстоящая поездка во Францию была как нельзя кстати, так как парижский клуб второго эшелона «Ред Стар» проявил интерес к контракту с Гарринчей.

По пути в Париж они остановились в Мадриде. Местное телевидение попросило Гарринчу прокомментировать прощальное выступление Пеле 18 июня 1971 года за бразильскую сборную.

«Я считаю, что Пеле мог бы выступить еще на одном мировом чемпионате за национальную сборную. Сожалею, что он уходит. Он по-прежнему играет очень хорошо и нужен команде» - эти слова Гарринчи затем повторили многие телекомментаторы Америки и Европы. Репортаж удался. Гарринча не скрывал радости, говорил, что чувствует себя, как после удачно сыгранного матча. Он спрашивал у Элзы, у бразильцев, смотревших передачу, как он справился с ролью комментатора? Элза вся сияла, наконец-то она видела мужа удовлетворенным другой, не менее интересной работой, чем футбол. Она уверяла Маноэла, что он провел первый в своей жизни телерепортаж превосходно.

- Люди добрые, - рассуждал Гарринча в кругу знакомых, - пожалуй, я впервые по-настоящему увидел футбол, притом полностью всю игру. И я не завидовал игрокам. Я был вместе с ними там, на поле «Мараканы». Играл, советовал, подсказывал и радовался, когда угадывал их ходы. Интересный получился футбол!

Глубокая складка перечеркнула его смуглый лоб, когда он вспомнил, что Пеле больше не будет выступать за сборную. «Мог бы еще играть», - с грустью повторил он слова, сказанные во время репортажа. Возможно, в тот момент он думал не только о Пеле.

Вечером за ужином Мане и Элза обсуждали план путешествия в Париж. Несмотря на вновь набранные 79 килограммов, Гарринча чувствовал себя, как птица перед полетом. «Ред Стар» обещал заключить контракт на три месяца. Гарринча мог получить немалую сумму - около 15 тысяч долларов. Ему предлагалось сыграть роль приманки зрителей в шести товарищеских матчах клуба. Элза шутила: «Теперь ты сможешь мне купить норковую шубу». Оба казались счастливыми.

- Я понимаю французов, - говорил Маноэл. - И знаешь почему? Потому что они согласились понять меня. Это будет классный аттракцион. Они захотят продлить со мной контракт еще на несколько месяцев... Я выйду на поле, как артист в оперетте. Публика будет смеяться и плакать.

Смеялась пока только Элза. Давно она не видела Маноэла таким добродушным и забавным.

В Париже в честь Гарринчи устроили несколько приемов. «Ред Стар» стремился получше подать свой новый «товар», чтобы затем, во время игр, сорвать изрядный куш. Гарринчу пригласили на стадион позировать перед фотографами. В спортивном костюме он жонглировал мячом, показывал финты. С пулеметной скоростью щелкали затворы фотоаппаратов. Когда съемка закончилась, Маноэл остановился у края поля и сказал, глядя на мяч, который нес в руках:

- С легким сердцем я оставляю людям вот этот мяч, зеленое поле, голы и солнце. Играйте в футбол, люди добрые!

Эти слова, прозвучавшие как завещание, напечатали в нескольких газетах.

Французские зрители тепло приветствовали его в первом товарищеском матче «Ред Стара». Как и планировалось, он повозился с мячом минут десять. А неделю спустя в «Пари-матч» появилось сообщение о том, что в связи с пересмотром графика международных товарищеских встреч «Ред Стар» отказывается от Гарринчи и тот вместе с Элзой Суарес возвращается в Италию.

В Милане его ждал, наверное, последний подарок в жизни. Итальянская федерация футбола проводила прощальный матч Льва Яшина, и Гарринча вместе с Колуной, Эйсебио, Хенто, другими знаменитыми ветеранами принял участие в этой игре. Пятьдесят тысяч человек с восхищением наблюдали за великолепным спектаклем блестящих мастеров футбола. Шел сентябрь 1971 года.

Три месяца спустя Гарринча и Элза вернулись в Бразилию. В аэропорту их никто не встречал. Знакомые поговаривали, что супруги приехали в Рио на рождественские праздники, а затем вернутся в Европу, где их якобы «ждали большие заработки» и новые контракты. В редакции спортивного журнала «Плакар», впрочем, распространилась другая версия. Они вернутся в Европу, если одолжат деньги, чтобы купить билеты на самолет. Эта версия больше походила на правду...

Народ, породивший карнавал, самый яркий в мире, способен создать и самый яркий в мире футбол.

(Газета «Непшпорт», Венгрия)

    Загрузка...

    Полное библиографическое описание

    Горанский И.В. — Трудные годы // Жизнь и смерть Маноэла дос Сантоса Гарринчи. - 1988.Глава 9. Трудные годы. C. 49-55

    Посмотреть полное описание