Рыцарь бедный

Глава пятая. Не для себя – для России

Автор:
Панов Василий Николаевич
Источник:
Глава:
Глава пятая. Не для себя – для России
Виды спорта:
Шахматы
Рубрики:
Персоны, Правила и история
Регионы:
РОССИЯ, МИР
Рассказать|
Аннотация

Во имя общественных интересов Кто бы мог подумать, и прежде всего сам Чигорин, с таким блеском выступивший в международных турнирах в начале восьмидесятых годов, что после Лондонского турнира он целых шесть лет не будет принимать участия в международных соревнованиях! Правда, в ту эпоху турниры

Глава пятая. Не для себя – для России

Во имя общественных интересов

Кто бы мог подумать, и прежде всего сам Чигорин, с таким блеском выступивший в международных турнирах в начале восьмидесятых годов, что после Лондонского турнира он целых шесть лет не будет принимать участия в международных соревнованиях!

Правда, в ту эпоху турниры крупного масштаба устраивались довольно редко. Но мелкие турнирчики с участием одной–двух заезжих знаменитостей и местных сильных шахматистов, сеансы одновременной игры, в том числе пользовавшиеся особой популярностью сеансы «вслепую», матчи между гастролерами и местными чемпионами происходили повсюду. Шахматная жизнь в Западной и Центральной Европе и в США била ключом. Чигорин же шесть лет не выезжал из России!

А ведь он, не имевший в России ни семьи, ни собственности, вполне мог бы по примеру Стейница, Цукерторта, Левенталя поселиться в центре мировой шахматной жизни – Лондоне и начать, наряду с гастролями в разных странах, борьбу за мировое шахматное первенство.

Но Чигорин считал, что важнее эгоистических, личных интересов создание русской шахматной организации и возрождение русского шахматного журнала. Он не хотел быть чемпионом без родины, одиноким «шахматным волком», бродящим по миру в поисках добычи, а хотел стать представителем авторитетного, крепко спаянного творческими и спортивными интересами национального шахматного союза, объединяющего по всей России десятки тысяч любителей игры. Чигорин был прежде всего патриотом и общественным деятелем.

Конечно, Чигорин, как всякий творческий работник, нуждался и в сочувственном окружении, в ценителях его таланта. И не из-за суетного желания лести, хотя похвалы, если они произносились от чистого сердца толковыми людьми, были ему приятны. Чигорин хотел сплотить вокруг себя в шахматной организации людей, столь же страстно, как он, интересующихся шахматной культурой, с которыми он мог бы делиться своими творческими и спортивными планами, играть тренировочные партии, проводить сеансы одновременной игры, вести теоретические занятия, воспитывать молодые кадры русских шахматистов. Словом, Чигорин мечтал о той чуткой, страстной, квалифицированной аудитории болельщиков, с которой так хорошо знакомы советские гроссмейстеры и мастера.

И с упорством фанатика Чигорин по возвращении из-за границы приступил к созданию Петербургского шахматного клуба, рассматривая его как первый шаг к возрождению журнала, как первую ступень к созданию Всероссийского шахматного союза.

Лучшие годы своей жизни, не страшась приближающейся старости с неизбежным упадком сил и утраты с таким трудом добытой славы, отдал Михаил Иванович воплощению своей мечты!

Но на этот раз, наученный горьким опытом, он подошел к объединению русских шахматистов и к возобновлению выпуска журнала более вдумчиво и осторожно.

Вторая половина 1883 года прошла в обычных заботах шахматного профессионала: в редактировании шахматного отдела «Всемирной иллюстрации», в игре со случайными партнерами в ресторане Прадера и в завязывании знакомств с людьми, которые могли помочь осуществлению замыслов Чигорина.

Именно потому Михаил Иванович соглашался играть матчи, которые для него не представляли большого творческого интереса. По возвращении Чигорина с турнира в Лондоне петербургский шахматист барон Нольде предложил Чигорину сыграть с ним матч. Условия: ставка 150 рублей, Чигорин дает барону фору – пешку и ход. Чигорин выиграл матч со счетом +5, –4, =3. Неудовлетворенный барон три года спустя повторил свой вызов на матч на тех же условиях. На этот раз Чигорин выиграл матч со счетом +5, –2, =2.

Читатель может удивиться: как же Чигорин, уже пользовавшийся мировой известностью, соглашался играть с любым желающим, лишь бы у того были деньги? Не свидетельствует ли это о корыстолюбии Чигорина? Такой вывод был бы ошибочен. Нельзя забывать, что Чигорин, став первым шахматным профессионалом в России, всегда нуждался. Выигрыш у богатого барона 150 рублей с затратой на игру многих вечеров с риском потерять самому такую же сумму, так как ставка была взаимной, а игра шла на фору, был законной компенсацией. Кроме того, влиятельный барон в дальнейшем мог оказать Михаилу Ивановичу помощь в преодолении всяческих бюрократических рогаток.

К сожалению, такие матчи на фору, а также турниры-гандикапы, где Чигорин давал противникам то пешку и ход, то копя, то ладью, причиняли огромный вред его шахматному совершенствованию. Михаил Иванович, во-первых, отвыкал играть с партнерами, равными по силе, на равных условиях белыми и черными, во-вторых, не мог совершенствоваться в дебютах и детально разрабатывать начала, наиболее подходящие для его стиля, то есть, как нынче говорят, – создавать свой «дебютный репертуар». Давая противнику, например, пешку и ход, Чигорин должен был применять не нормальные дебюты, что повело бы к быстрому поражению при отсутствии слоновой пешки, в обычной партии прочно прикрывающей короля, а с первых же ходов запутывать противника необычными, не указанными ни в одном руководстве сериями ходов. А играя белыми и давая противнику вперед коня или ладью, Чигорин должен был сразу начинать, с точки зрения игры на равных, «некорректную», чересчур рискованную атаку, дабы быстро дать мат и не позволить ввести противнику в игру свою лишнюю фигуру.

Не мудрено, что партии, игранные на фору, не производили такого же художественного впечатления, как обычные партии, сыгранные на равных.

Из огромной коллекции десятков тысяч сыгранных за последние триста лет партий можно насчитать лишь не более сотни красивых и творчески ценных партий, игранных на фору.

Дело в том, что когда выигрывала сторона, получавшая фору, это было, как правило, не результатом искусной игры, а естественным следствием перевеса сил. Когда же выигрывал шахматист, дававший фору, то слишком часто победа достигалась только благодаря плохой игре противника.

Пожалуй, самая знаменитая из партий, игранных на фору, это партия Чигорин – Отто, игранная русским маэстро в 1881 году против опытнейшего петербургского второкатегорника. В ней Чигорин, игравший без ферзевого коня, проявил неистощимую энергию и изобретательность в преодолении упорной защиты, ослепил противника целым фейерверком жертв и дал мат черному королю оставшимися на доске двумя слонами и ладьей. Эта партия вызвала всеобщее восхищение, обошла всю современную мировую печать и даже в наши дни обязательно входит в сборники лучших партий всех времен и народов. Крупнейший зарубежный авторитет прошлого века Стейниц так охарактеризовал партию Чигорин – Отто, поместив ее в свой журнал: «Жемчужина из жемчужин! Одна из очаровательнейших партий на дачу вперед!»

Конечно, игра на фору развивает тактическую изощренность и способствует изобретению хитроумных ловушек, но привычка к ней при дальнейших встречах с сильными противниками равного класса губительно влияет на правильное развитие игры в начале партии, как говорят ныне – «на постановку дебюта».

Необходимость годами играть со слабыми партнерами и крайне редкие встречи с другими русскими маэстро (Шифферсом, Алапиным, Соловцовым) привели к дебютной неподготовленности Чигорина в матчах на мировое первенство. Как только Чигорин стал постоянно участвовать с девяностых годов в международных соревнованиях, встречаясь с равными ему по классу партнерами, его мастерство разыгрывания дебюта резко повысилось, и он создал ряд оригинальных систем защиты, которые выдержали испытание временем и ныне находятся на вооружении советских и зарубежных шахматистов.

Но для самого Чигорина его теоретические открытия принесли значительно меньше пользы, чем могли бы, при применении их в восьмидесятых годах. Драгоценное время было упущено за игрой в гандикапах, полезной только для партнеров Михаила Ивановича. Вот в чем состоял трагизм положения Чигорина: он принес в жертву русской шахматной мысли не только свои материальные и спортивные возможности, но и отказался от шлифовки своего дарования и разработки дебютного репертуара, необходимого для успеха на международной арене.

Кажется поэтому странным, что Чигорин, по свидетельству его современника и поклонника Л. Велихова, «особенную пользу видел в турнирах-гандикапах». «Я сам, – пишет Велихов, – играл когда-то с Чигориным на ладью и ход и затем, последовательно пройдя все категории (приз давал право на повышение квалификации), возвысился до первой».

Разгадка такой парадоксальной оценки Чигориным гандикапов очень проста, если учесть, что Чигорин всегда заботился не о себе, а об общественных интересах. Он «особенную пользу видел» не для себя, а для массового шахматиста! Ему же самому игра на фору приносила явный вред. Для слабого же, но даровитого, быстро развивающегося шахматиста гандикапы действительно были очень полезны. Они давали исключительную возможность встретиться с опытными, сильными партнерами, поучиться у них мастерству комбинаций и точности расчета и наглядно убедиться в полезности таких основных принципов шахматной стратегии, как необходимость быстрейшего развития фигур, незамедлительная рокировка, важность быстрой мобилизации всех сил и координирования действий фигур. Начинающий любитель шахматной игры нашего времени такой возможности не имеет и встречается с мастерами лишь изредка в сеансах одновременной игры, а это далеко не то, что турнирная партия один на один.

Участие в турнирах-гандикапах обходилось дешевле, чем игра на фору у «Доминика». Порой малоквалифицированный, но талантливый шахматист даже окупал расходы, а то и получал чистую прибыль, выражаясь коммерческим языком. Каждый участник турнира-гандикапа вносил турнирный пай, и из общей суммы их выделялось несколько призов. Победители турниров получали призы и переводились в следующую, более высокую категорию, что также стимулировало участников.

Другая «польза гандикапов» с точки зрения Чигорина заключалась в том, что такие турниры были своеобразной приманкой для вовлечения начинающих шахматистов в шахматное движение вообще и в новооткрытый «чигоринский» кружок в частности. Что могло быть притягательнее для начинающего или малоквалифицированного любителя, чем перспектива встретиться за шахматной доской в серьезной борьбе с прославленным маэстро Чигориным и другими известными шахматистами?

Начало нового, 1884 года прошло в дальнейших поисках нужных людей, в сколачивании инициативной группы для организации клуба и в бесконечных хлопотах.

В марте Михаил Иванович выехал на гастроли в Харьков. С тамошними любителями у него давно были налажены дружеские связи, и еще в 1878–1881 годах Чигорин провел с ними четыре партии по переписке, которые кончились его победами.

Личная встреча петербургского маэстро с харьковчанами явилась для них подлинным праздником. Михаил Иванович провел ряд сеансов одновременной игры, сыграл ряд легких и серьезных партий с сильнейшими любителями и несколько консультационных партий. Затем Чигорин принял участие в турнире, где выиграл все одиннадцать партий, победил в матче, давая фору пешку и два хода, местного чемпиона Беклемишева, провел с «сухим» счетом четыре консультационные партии и ряд сеансов одновременной игры.

Перед харьковскими любителями выступал уже не мелкий чиновник, отпросившийся у начальства на несколько дней для шахматного «баловства», а шахматист в полном расцвете профессионального мастерства с сознанием своей общественной значимости.

На прощание Харьковское шахматное общество дало в честь Чигорина парадный обед, поднесло диплом на звание почетного члена общества, а кроме того, поднесло маэстро и ценные золотые часы с цепочкой с надписью «Харьковское общество любителей шахматной игры – М. И. Чигорину в память 27 марта 1884 г.».

На обратном пути из Харькова Чигорин заехал в Москву, где, кроме сеансов и отдельных партий с местными шахматистами, должен был встретиться в матче с чемпионом города Александром Соловцовым.

К сожалению, эта интересная борьба между сильнейшими шахматистами двух русских столиц была прервана в самом начале. Соловцов блестяще выиграл у Чигорина первую партию матча. Чигорин в столь же эффектном стиле взял реванш во второй партии, но потом Соловцов, работавший преподавателем музыки, из-за своих профессиональных обязанностей не смог продолжать матч и сдал его. Чигорин с Соловцовым сыграли еще пять легких тренировочных партий, из которых Михаил Иванович выиграл четыре.

В марте 1884 года Чигорин организовал большой турнир по переписке для читателей журнала «Всемирная иллюстрация», тянувшийся до октября 1886 года. Играли двенадцать участников по две партии. Михаил Иванович занял первое место, сделав лишь две ничьи и обогнав следующих призеров на 4½ очка!

«Неисправим!»

Важное событие произошло в личной жизни Михаила Ивановича после того, как он познакомился с шахматным любителем А. Н. Дубравиным и стал часто бывать у него для переговоров об организации шахматного клуба. Вместе с женой Дубравина Чигорина часто приветствовала ее сестра Анастасия Дмитриевна. Она внимательно слушала его рассказы – почти по Шекспиру – о шахматистах, «что едят друг друга» и вообще о треволнениях жизни шахматного профессионала.

И кончилось так же, как у Отелло с Дездемоной: «Она его за муки полюбила, а он ее – за состраданье к ним». Дело о разводе с Ольгой Петровной, длившееся несколько лет, было благополучно закончено, и Михаил Иванович воспользовался правом вступить в новый брак.

Перед этим он подробно и чистосердечно рассказал невесте о своей неудаче в первом жизненном союзе.

– Знаете, Анастасия Дмитриевна, – признался Чигорин невесте, – моя бывшая жена, Ольга Петровна, по-своему была права. Я человек непрактичный. Одиннадцать лет сидел в присутствии и ничего не выслужил. Все, что мог, просаживал на журнал. Увлекся шахматами. Конечно, ей было трудно. Женщина молодая, жизнерадостная, всегда одна, а я, как бирюк, все вечера сижу за доской у «Доминика».

– Она любила вас? – спросила Анастасия.

– Думаю, что любила мужа, но не любила шахмат. И постепенно разлюбила меня из-за нищеты, скуки.

Сейчас присылает мне счета из магазинов, оплачиваю их, посылаю деньги на содержание дочери… А вы верите в меня? Или будете, как она, просить, чтобы я бросил шахматы?

– Что вы, что вы! Разве я не понимаю, кто вы такой! – ласково сказала невеста. – Муж сестры прямо все уши нам прожужжал, что вы – гений, лучший шахматист мира. Такой, говорит, раз в сто лет появляется. Правда, он тревожится, что Стейниц хочет всех вас обскакать. Сговаривается вот с Цукертортом играть между собою ряд партий и, кто победит, того объявить чемпионом мира. Дубравин говорит, что вы должны держать ухо востро!

– Нет, не говорите так! И Стейниц и Цукерторт – замечательные шахматисты, даже лучшие в мире, играют давно и хорошо. Но тягаться я с ними могу! У Стейница я выиграл три партии из четырех. Цукерторт пока меня обыгрывает, я только раз его победил. Ладно, будущее покажет, кто сильнее.

– То-то и оно! Ну, ладно, поженимся, сама буду за всем присматривать, – засмеялась Анастасия Дмитриевна. – Не допущу, чтоб моего мужа обижали!

Чигорин был на седьмом небе. Наконец-то он нашел единомышленницу, разделявшую его чаяния и планы!

21 октября 1884 года неутомимый энтузиаст, не дожидаясь официального утверждения устава нового «Санкт-Петербургского общества любителей шахматной игры» (что при тогдашней волоките случилось лишь через два года!), фактически открыл шахматный клуб. Столичные шахматисты прозвали свое новое пристанище «Чигоринским кружком».

В квартире, где обосновался Михаил Иванович с молодой женой, две лучшие, большие комнаты были отведены под шахматы.

На средства доброхотных даятелей, привлеченных Чигориным и сплотившимися вокруг него энтузиастами, были приобретены мягкие кресла, шахматные столики, мощные керосиновые лампы «молнии», освещавшие комнаты целиком. На каждом столике стояла стеариновая свеча рядом с комплектом фигур – дорогих, больших, строгих по форме, называвшихся «стаунтоновскими» – по имени английского чемпиона, разработавшего их образец.

Правда, через некоторое время «меценаты» перестали оплачивать ту долю квартирной платы, которая падала на помещение, предназначенное для игры в шахматы, а Чигорину, конечно, было не под силу оплачивать всю квартиру, да еще обеспечивать ее уборку и обслуживание посетителей. «Чигоринский кружок» переехал временно (до утверждения устава) в два номера гостиницы «Англетер», а Чигорин с женой – в скромную маленькую квартирку.

Начало деятельности «Чигоринского кружка» было ознаменовано двумя турнирами-гандикапами.

В первом участвовало 25 шахматистов всех разрядов, Чигорин как первокатегорник давал всем остальным участникам фору: от пешки и хода вперед до ладьи.

Первое место занял упоминавшийся уже мною второкатегорник Отто, второе – второкатегорник Полнер, третье – Михаил Иванович. Во втором турнире победителем вышел Чигорин, за ним – его свояк второкатегорник Дубравин.

Любопытно, что Чигорин сразу начал борьбу с язвой того времени – с игрой «на интерес» и вместо обычных ранее денежных призов учредил вещевые: стильные шахматы, книги по теории игры.

Чигорин пробовал все средства для привлечения новых членов, которых при открытии клуба насчитывалось лишь тридцать три, но скоро их стало восемьдесят.

30 декабря 1884 года Михаил Иванович провел сеанс одновременной игры «вслепую» против восьми сильных шахматистов. Семь партий он выиграл и одну свел вничью. Сеанс имел огромный успех.

Что такое игра «вслепую»?

Если речь идет об одной партии, то в ней маэстро играет вдалеке от шахматной доски, отвернувшись от нее, против группы совещающихся между собой сильных шахматистов – «союзников», или «консультантов».

Маэстро не ведет записи ходов, чтобы не облегчать этим свою задачу, и борется против соперников, которые не только видят доску с фигурами, но даже имеют право совместно анализировать позицию, пробовать предлагаемые тем или иным консультантом продолжения, проверять намеченные комбинации. И все же обычно побеждает маэстро!

Еще труднее задача дающего сеанс одновременной игры вслепую, то есть играющего, не смотря на доски, против нескольких человек.

Маэстро сидит в отдалении от участников сеанса, а «связной» передает его ходы им и ответы участников согласно номерам досок. И здесь, конечно, маэстро не ведет записи ходов, но в случае недоразумения или спора может продиктовать все ходы, сделанные в любой партии, или позиции, создавшиеся в данный момент на той или иной доске, а то и на всех досках.

Искусство игры вслепую развивалось медленно.

Филидор, самый знаменитый шахматист восемнадцатого века, играл одновременно не более трех партий, что казалось современникам «чудом природы». Дидро восторженно писал об этом в своей «Энциклопедии, или Толковом словаре наук, искусств и ремесел».

Количество участников сеансов вслепую, даваемых Морфи, колебалось от трех до шести, и только раз гениальный американец сыграл с восемью партнерами.

Во времена Чигорина общепринятой нормой для сеансов вслепую было восемь участников. Ведь игра вслепую идет гораздо медленнее, нежели в обычных, «зрячих» сеансах: много времени тратится на передачу сеансеру ходов участниками и на получение ответов от него, а также на контрольную запись ходов во всех партиях. Сеанс вслепую на восьми досках продолжается примерно четыре часа, тогда как «зрячий» сеанс такого же масштаба требует полтора, максимум два часа. А сеансы, конечно, необходимо было укладывать в один вечер.

Увеличение количества участников в сеансах вслепую производилось только в порядке рекордсменства – чтобы поразить публику выносливостью и силой памяти сеансера. В начале XX века американец Пилсбери довел количество участников до 22, а первый русский чемпион мира Алехин в 1932 году поставил мировой рекорд, сыграв одновременно против 32 сильных шахматистов! Последний рекорд в игре вслепую был поставлен в 1961 году венгерским маэстро Яношем Флешем, который дал сеанс, правда, против не столь квалифицированных противников, на 52 досках!

Такие сеансы-монстры требуют колоссальной затраты энергии не только со стороны сеансера, но и публики, и продолжаются чрезвычайно долго, свыше двенадцати часов, что делает их утомительными и для участников.

Конечно, при игре вслепую сеансер не воспроизводит в уме точный образ шахматной доски с фигурами. Фигуры лишены конкретных, бытовых черт, да это ему и не нужно. Он помнит течение партии, все сделанные ходы, и перед его умственным взором встает чрезвычайно условная «картина».

Алехин так описывал свои ощущения: «На самом деле я не воскрешаю в памяти картину доски. Все, что мне надо, – это так сказать общее представление. Но я помню последний ход партнера и что еще помогает мне – это тембр его голоса. Когда он объявляет свой ход, его голос восстанавливает в моей памяти предыдущие ходы и точное положение на всей доске».

О своеобразии и силе шахматной памяти Алехина свидетельствует такой подлинный случай. В Лондоне в 1932 году к нему подошел человек и спросил: «Помните ли вы меня?» Алехин несколько секунд казался недоумевающим, но потом его лицо прояснилось: «Ах, да! Вы неожиданно продвинули слоновую пешку в моем сеансе вслепую в Цюрихе семь лет назад. Как же, помню!»

В СССР сеансы одновременной игры вслепую запрещены ввиду их явной вредности для сеансера, и это правильно!

Автору этой книги приходилось в молодости во время пребывания в домах отдыха, уступая просьбам любителей, проводить в «нелегальном порядке» сеансы вслепую на шесть-восемь участников.

Напряжение мозга и нервной системы при этом настолько велико, что после двух–трех часов игры чувствуешь полное изнеможение, а по окончании сеанса наступает длительная реакция. Как же устает человек, играющий 12–15 часов подряд!

Самое трудное в сеансах вслепую не столько помнить все ходы и позиции на каждой доске, сколько производить в уме быстрый и точный анализ возможных продолжений и расчет комбинаций, то есть, как писал Алехин, «бороться вслепую, находить лучший ход». Это настолько тяжело даже для таких гигантов шахматной мысли, как он, что художественная ценность и цельность партий, игранных вслепую, значительно ниже обычных, «зрячих», и даже партии Алехина, по его собственному признанию, «не свободны от типичных ошибок», хотя он был виртуозом в этой области шахмат, как, впрочем, и в других. Поэтому сравнительно мало партий, игранных вслепую, попало в печать.

Михаил Иванович, давая сеансы одновременной игры вслепую, уступал господствующей тогда моде на эти эффектные соревнования и учитывал, что он пробуждает интерес к шахматам у широкой публики, даже незнакомой с игрой вообще. Но и Чигорин во второй половине своей жизни отказался от проведения сеансов вслепую, заявив, что ему здоровье уже не позволяет выдерживать многочасовое напряжение. Однако в восьмидесятые годы он еще щедро, с оптимизмом здорового, уверенного в будущем человека соглашался на самые изнурительные выступления, нисколько не щадил себя. К тому же русский маэстро никогда не халтурил, не играл кое-как, и любой сеанс одновременной игры (как обычный, так и вслепую) проводил с полной отдачей сил. Даже в таких, второстепенных выступлениях он стремился не просто выиграть у сильного партнера, а создать шедевр шахматного искусства. Эта характернейшая черта Чигорина является ключом к объяснению и многих его блестящих спортивных достижении и ряда крупных неудач.

По просьбе членов шахматного клуба Чигорин 10 февраля 1885 года повторил сеанс одновременной игры вслепую, но уже не на восьми, а на десяти досках. В нем ему удалось в партии против одного из сильнейших шахматистов столицы – Арнольда провести блестящую атаку черными, закончившуюся эффектным матом белому королю тремя легкими фигурами. Эта подлинно бессмертная партия также обошла всю мировую печать, да и в наши дни постоянно встречается в учебниках и дебютных справочниках, так как система контратаки, примененная Чигориным, и сейчас является классическим образцом.

И этот сеанс окончился с прекрасным счетом: Чигорин одержал восемь побед и лишь одну партию проиграл при одной ничьей.

Оба эти сеанса были широко освещены петербургской печатью, привлекли сотни зрителей и способствовали притоку новых членов в клуб.

Любопытно, что Чигорин учел эффект, производимый сеансами одновременной игры вслепую, и, чтобы материально поддержать новоустроенное общество, 7 ноября 1885 года провел еще один сеанс на восьми досках, весь сбор с которого пошел на образование призового фонда для соревнований, устраиваемых шахматным клубом. И в дальнейшем читатель не раз сможет на основании подобных фактов судить о бескорыстии Чигорина и его готовности жертвовать своим скромным профессиональным заработком во имя общественных интересов.

С успехом проходили в кружке и обычные сеансы одновременной игры Чигорина и других маэстро на такой характерной для того времени «финансовой» основе. Любитель за участие в сеансе вносил два рубля. При проигрыше он терял эти деньги, но при ничьей получал их обратно. При выигрыше сеансер не только возвращал ему два рубля, но и прибавлял к ним два своих. Это, конечно, стимулировало и любителей и маэстро играть как можно лучше, но нервировало и выматывало сеансера, который после многочасового напряженного труда мог оказаться вместо заработка без копейки.

Количество участников сеансов одновременной игры в те времена не регламентировалось. Обычные сеансы в клубе редко привлекали свыше 15–20 шахматистов. При редких выездах Чигорина в Москву или провинцию число участников сеанса резко увеличивалось.

В середине 1885 года осуществилось и второе чаяние Чигорина – вышел первый номер нового шахматного журнала.

На обложке его значилось: «ШАХМАТНЫЙ ВЕСТНИК, издаваемый С.-Петербургским обществом любителей шахматной игры. Под редакцией М. И. Чигорина».

Этот журнал выходил не только на единоличные средства Михаила Ивановича, но также на пожертвования «меценатов» и на подписные деньги.

Правда, подписчиков опять не хватало: вначале их было 180, через год уже 275, но и они не спасли журнал от медленного угасания.

И в этом журнале Михаил Иванович был и швец, и жнец, и в дуду игрец, исполняя все функции от редактора до экспедитора. Об этом свидетельствует приводимое ниже письмо, вообще ярко обрисовывающее душевный облик великого русского шахматиста, условия его жизни и работы. Адресовано оно сибирскому общественному деятелю Ивану Тимофеевичу Савенкову.

Это тоже был замечательный человек, которым могла гордиться дореволюционная Россия. Савенков учился в Петербургском университете, одновременно увлекаясь шахматами. О силе его игры свидетельствует то, как он сыграл два матча с Шифферсом: один выиграл, второй проиграл. Получив высшее образование, Савенков переехал в Красноярск, где с 1873 по 1893 годы работал директором учительской семинарии, посвящая свой досуг этнографии и палеонтологии Сибири и шахматам. Сильный практик и теоретик, собравший коллекцию редких шахматных изданий, Савенков объединил вокруг себя красноярских шахматистов. Под его руководством красноярский кружок в 1886–1887 годах провел матч по телеграфу с Петербургом, от которого выступали такие опытнейшие шахматисты, как Шифферс, Безкровный, Лизель, Полнер. Одну партию сибиряки выиграли, вторую свели вничью. Поражение известных столичных шахматистов в соревновании с любителями дальнего провинциального городка явилось сенсацией того времени и было оценено в русской и зарубежной печати как свидетельство возросшего интереса к шахматам по всей России.

Савенков всю жизнь переписывался с Чигориным, посылал ему теоретические статьи, корреспонденции, этнографические исследования о шахматной игре у различных народностей: тувинцев, тунгусов, юкагир, калмыков, туркмен, якутов, бурят, ненцев. Эти работы Савенков затем объединил в специальной монографии. Послал он как-то Михаилу Ивановичу и комплект тувинских шахмат с описанием тувинских правил игры.

В 1885 году Чигорин напечатал в «Шахматном вестнике» дебютный анализ Савенкова со своими дополнениями, охотно принимал и другие его теоретические заметки.

Позже Савенков получил известность как археолог. Он выступал на международном археологическом конгрессе в Москве в 1893 году и написал работу «Каменный век в Минусинском крае».

Любопытно, что этот замечательный человек увлекался также спортом – редкое явление среди интеллигенции того времени. Он организовал в Красноярске стрелковый тир (и сам стал лучшим стрелком города!), спортивную площадку (и сам был лучшим пловцом Красноярска!).

Не мудрено, что Чигорин чувствовал в Савенкове родственную душу.

Вот что он писал ему 13 февраля 1886 года: «При всем моем желании, многоуважаемый Иван Тимофеевич, собрат по любви к интересующему нас предмету, которому я предан душой и телом, – подробно беседовать с Вами, как я желал бы, – в настоящий момент не могу, – не могу урвать свободного времени для этого! Верьте, что с чувством глубокой признательности получаю от Вас посылки, и все, что можно, помещено. Подробности надеюсь сообщить в скором времени. Об одном прошу Вас – мое молчание не сочтите за нежелание отвечать Вам; судите: настоящее письмо пишу между делом, конвертуя и заделывая февральскую отправку».

Год спустя другое письмо к Савенкову кончается так же: «Не сетуйте, бога ради, если не подробно пишу: нет мочи справиться одному (здесь и далее подчеркнуто Чигориным. – В. П.) с корреспонденцией и журналом, неся на себе всю черновую работу».

Но, конечно, такая самоотверженность, преданность делу приносила должные плоды. «Шахматный вестник» и по качеству и по разнообразию материала явно превосходил «Шахматный листок». Сказывался опыт – редакторский, издательский, корректорский, литературный и чисто шахматный, накопленный Чигориным. Сам Чигорин рассматривал новый журнал как продолжение старого.

В первом номере под заголовком «„Avis“ к читателю» прямо указывалось: «Хотя „Шахматный вестник“ представляет собою явление вполне самостоятельное, тем не менее уже единство редакции его и „Шахматного листка“ подскажет читателям, что между тем и другим существует тесная связь, что „Шахматный вестник“ будет только продолжением „Шахматного листка“».

Там же следует обращение «К любителям шахматной игры», в котором выражается надежда (увы, напрасная!), что «каждый шахматист уже в видах, распространения любимой игры в обществе употребит все зависящие от него меры к возможно большему распространению журнала. От количества подписчиков будет зависеть не только возможность постепенного развития, улучшения, но и самое существование журнала в последующие годы».

Редакционная статья первого номера называлась «Шахматный мир в 1881–1885 гг.» и, по свойственной Чигорину любви к поэзии, начиналась вводными стихотворными строками из популярнейшей песни того времени «Вино» А. Сребрянского:

Быстры, как волны,
Дни нашей жизни.

Вряд ли удачная цитата, если учесть всем известное тогда мрачное продолжение песни:

Что час, то короче
К могиле наш путь.

А конец песни был еще более безрадостен:

Будущность темна,
Как осени ночи,
Прошедшее гибнет
Для нас навсегда…

Эта невольно вспоминающаяся при чтении статьи пессимистическая песня была явно не к лицу степенному теоретическому журналу.

Но сама статья была содержательна, интересна и как бы перекидывала мост между двумя чигоринскими журналами, повествуя о крупнейших соревнованиях начала восьмидесятых годов.

Далее в журнале приводились таблицы международных турниров в Берлине 1881 года, в Вене 1882 года и в Лондоне 1883 года и делался справедливый вывод:

«Деятельное участие Чигорина в этих турнирах завоевало России прочное место в шахматном мире. Всякий согласится с нами, что деятельность Чигорина имеет не личное его, а общерусское значение в области шахматной игры».

Затем следуют теоретические анализы шотландского гамбита и контргамбита Эванса, девять партий Лондонского турнира, включая выигранную Чигориным у Стейница с переводными примечаниями побежденного, и три партии Чигорина из отечественных соревнований. В конце – шахматные задачи и этюды.

В таком же стиле, напоминающем современные нам журналы, выдержаны и следующие номера «Шахматного вестника».

Глубже, разностороннее стали чигоринские комментарии к партиям, их анализ и статьи.

Сам журнал менее эклектичен и уже не забит огромными переводными околошахматными материалами. К сожалению, в нем сохранился шашечный отдел и печатались большие теоретические статьи по шашкам.

Все эти шашечные материалы занимали в журнале относительно много места, но не привлекали новых подписчиков. Шашки тогда были популярны лишь среди мещанства и купечества, которые теорией игры не интересовались и журналов (тем более шахматных!) не читали.

Начиная с № 3 за 1885 год в четырех номерах «Шахматного вестника» под заголовком «Русские и заграничные шахматисты» идет серия статей, агитирующих за создание Всероссийского шахматного союза.

В страстном полемическом тоне, оперируя фактами и цифрами, взятыми из корреспонденций с мест, Чигорин доказывает, что количественный контингент русских шахматистов, интерес к шахматам в русском обществе ничуть не ниже, чем за рубежом. В этом он был прав: например, в те годы в Берлине было два шахматных клуба: в одном 64 шахматиста, в другом – 28. В Вене, Париже, Лондоне количество членов шахматных клубов не превышало двухсот человек.

Объяснив расцвет шахматной жизни в Европе и США обилием соревнований и постоянным творческим и спортивным общением зарубежных шахматистов, Чигорин приходит к горькому выводу: «Картина шахматной жизни на Западе выходит, как-никак, блестящей, поражающей. Что же у нас на Руси? Лишь „вековая тишина“?» И отвечает на вопрос так: «Мы имеем полное основание оставаться при нашем утверждении, что отсутствие среди русских шахматистов общественности скрывает истинную суть дела, истинное отношение русского человека к нашей благородной игре…

В общей работе, удесятеряющей силу отдельной личности, – писал далее Чигорин, – есть нечто удивительно привлекательное. Матчи, конкурсы, турниры и составляют в деле шахмат формы обмена между собою знаниями и наслаждениями, и в них члены шахматного общества находят то связующее, которое нелегко разорвать. Таким образом, в бойких, живых формах заграничной шахматной жизни – залог их устойчивости.

В этом решение нашего вопроса», – делал вывод Чигорин.

В следующем номере журнала Михаил Иванович так оптимистически характеризовал поставленную перед собою задачу:

«Организация и деятельность! – вот пароль и лозунг борца за будущее процветание шахмат в нашем отечестве. Недостаточно любить шахматы и работать над ними, нужно всем шахматным любителям соединиться воедино для достижения общих целей. Недостаточно соединяться в общества, нужно, чтобы общества эти жили полной жизнью, работали, сами шли и других вели вперед.

Перед нами прямо и открыто поставят вопрос, – продолжает Чигорин, – чего же мы хотим, что разумеем под вышесказанным? Если бы уж пошло дело о нашем личном мнении, о наших стремлениях, то мы поставили бы, не обинуясь, не колеблясь, предложение радикальное, самое действительное – основать Общероссийский шахматный союз с ежегодными конгрессами и турнирами поочередно в разных городах.

И что же мешает этому…»

После дальнейшей аргументации Чигорин приходит к выводу, что «мешает» только «недостаток инициативы и настойчивости».

Вскоре Чигорин убедился, что он не прав и что дело совсем не в этом, а «отсутствие в нашей шахматной жизни общественности» объясняется не пассивностью русских шахматистов, а общим политическим гнетом и произволом царского правительства.

В № 1 за 1886 год был напечатан проект Русского шахматного союза, а в № 7– циркуляр, разосланный редакцией «известным ей провинциальным любителям шахматной игры». В нем они приглашались агитировать за создание Всероссийского шахматного союза и вовлекать в него знакомых местных любителей.

Чигорин радостно потирал руки.

– Ну, вот, кажется, дело в шляпе, – говорил он свояку Дубравину. – А Настя каркала: «Ничего не выйдет!» Я ведь чего хочу: как мы с тобой открыли шахматный клуб за два года до утверждения его устава, так мы явочным порядком создадим и русский шахматный союз, а уж потом со всеми козырями в руках, с тысячным списком членов пойдем в министерство насчет устава. Ловко?

– Твоими бы устами да мед пить! – осторожно отвечал Дубравин, не желая охлаждать радость Михаила Ивановича. – Хорошо бы!

– Подумай только! – мечтал Чигорин, – наладим сеть провинциальных отделений – клубов, как за границей, будем следить за всеми новыми молодыми дарованиями, помогать им, наладим регулярные гастроли русских и зарубежных маэстро в Питере, Москве, провинции, матчи знаменитостей с местными чемпионами, а там, глядишь, по примеру зарубежных союзов, каждый год будем проводить отечественный чемпионат и, скажем, на рождественские каникулы, а весною, на пасхальные каникулы, – закатывать международные конгрессы. Главное – объединиться, выявить силы, хороших людей, создать костяк, а он тотчас обрастет живым мясом. Господи, да нешто в России мало талантов! Дайте им только дорогу, случай показать себя, выйти из «Домиников» на публичную арену!

Радости Михаила Ивановича не было границ, особенно когда начали прибывать списки любителей, желающих вступить в Русский шахматный союз: из Красноярска, Ташкента, Верного, Казани, Рыбинска, Ревеля, Риги, Харькова и других городов и прежде всего, конечно, из Москвы, где пульс шахматной жизни не уступал Петербургу благодаря энтузиасту Павлу Павловичу Боброву, в будущем издателю-редактору московского журнала «Шахматное обозрение».

Но бюрократические силы Российской империи, страшащиеся любого общественного начинания, были начеку. Цензурный комитет обратился к петербургскому градоначальнику с запросом, имеет ли право чигоринский журнал пропагандировать объединение шахматистов в союз. Намек был понят, и уже в 10–12 номере журнала за 1886 год появилось краткое, но многозначительное сообщение, что «пока мы не можем открыто и свободно действовать в пользу осуществления нашей мысли», то есть для организации Всероссийского шахматного союза.

Не ладилось снова дело и с самим журналом. В № 1 за 1886 год вновь появилась горькая заметка о недостатке подписчиков, предвещавшая начало конца.

В этом была какая-то ирония судьбы. С одной стороны, журнал угасал из-за недостатка средств, с другой – от номера к номеру становился лучше, интереснее. В нем были не только содержательные статьи, освещавшие русскую и зарубежную шахматную жизнь, детальные дебютные анализы, прекрасно прокомментированные Чигориным партии, но и обсуждались общие теоретические проблемы, волновавшие тогда шахматный мир. Умы шахматистов занимала идейная борьба между принципами «старой школы», классиками которой являлись Лабурдоннэ, Андерсен, Блекберн, Цукерторт, и установками «новой школы», которые формулировались ее создателем Стейницем.

Полемика со Стейницем

Не меньший интерес вызывала и проходившая весной 1886 года в различных городах США борьба за доской между корифеями обеих школ. Это был первый матч на мировое первенство между двумя сильнейшими и авторитетнейшими маэстро того времени. Морфи уже умер с 1884 году, прожив 47 лет, из которых только два года отдал шахматам, завоевав за столь краткий срок бессмертную славу. Любопытно, что родственники Морфи сразу забыли о своем презрении к его шахматному заработку и поторопились продать с аукциона все его шахматные реликвии, вместо того чтобы пожертвовать их в национальный музей. Золотые и серебряные шахматы с драгоценной доской, стоимостью в 5000 долларов, пошли за треть цены. Серебряная корона, поднесенная Морфи после его победы в американском чемпионате, – за 250 долларов, а серебряный сервиз – первый приз этого же турнира – за 400 долларов. Плантаторы боялись, что о Морфи вскоре забудут и призы обесценятся, и не подозревали, что его имя навсегда останется в памяти шахматистов всего мира, а цена «вещичек» подымется в десятки раз.

О Цукерторте я уже рассказывал читателю, как о блестящем победителе Лондонского гала-турнира. О Стейнице же как об одном из главных персонажей шахматной истории надо рассказать поподробнее.

Эта была яркая, колоритная фигура, такой же чистый фанатик любимого дела, как Чигорин, по только гораздо практичнее русского шахматиста и созревший в более благоприятных творческих и спортивных условиях.

Чешский еврей Вильгельм Стейниц родился 12 мая 1836 года в Праге. Чтобы получить высшее образование, он переехал в Вену, которая как столица лоскутной Австро-Венгерской империи была своеобразным сборным пунктом сильнейших шахматистов Восточной и Центральной Европы. Там Стейниц увлекся шахматами и проводил время не столько в аудиториях Политехнического института, сколько за игрой в венских кафе. Быстро приобретя репутацию первоклассного шахматиста, Стейниц отправился на Лондонский международный турнир 1862 года, где взял шестой приз. Тогдашняя шахматная столица мира привлекла его своими спортивными возможностями, и 26-летний Стейниц остался в Лондоне как шахматный профессионал.

В следующие годы он одержал в матчах победы над такими звездами того времени, как Андерсен, Блекберн, только начавший выдвигаться Цукерторт и опытный английский маэстро Берд. Его Стейниц одолел с большим трудом, и Берд, поздравляя Стейница с победой, выразил убеждение в том, что Морфи мог бы ему, Стейницу, дать пешку и ход вперед.

Надо сказать, что хотя такая фраза звучит в наше время ехидно и оскорбительно, Берд искренне верил в то, что говорил.

В матче со Стейницем Берд потерпел семь поражений, одержал пять побед и пять партий свел вничью. Борьба была упорной. А за восемь лет до того Берд встретился в матче с Морфи и потерпел поражение «всухую», проиграв подряд пять партий, причем одна из партий была сыграна в сеансе одновременной игры, который давал Морфи!

Менее успешно Стейниц играл в международных турнирах, где его опережали или становились наравне с ним другие известные маэстро.

Изучение шахматной теории привело Стейница к убеждению, что «комбинационная игра, хотя и дает иногда красивые результаты, но не в состоянии обеспечить прочный успех». И он стал создавать теорию позиционной, маневренной борьбы, окрестив ее «новой школой» и отнеся всех маэстро, кроме самого себя, к представителям старой, комбинационной школы. Отмечу, что это было не совсем правильно, так как даже некоторые предшественники Стейница, например Паульсен и Стаунтон, прекрасно владели мастерством защиты и предпочитали не рискованную, а осторожную позиционную игру.

Стейниц горячо пропагандировал свою теорию в популярном английском спортивном журнале «Стадион», где с 1873 года в течение десяти лет вел шахматный отдел, который в 1883 году у него «отбил» Цукерторт, бывший и в шахматной литературе вечным соперником Стейница.

Обиженный Стейниц в 1883 году переселился в Америку, где наряду с подготовкой единоборства с Цукертортом и гастролями по США стал издавать собственный шахматный журнал «Интернешнл чесс мэгэзин» («Международный шахматный журнал»), ставший проводником идей стейницевской «новой школы».

О ее принципиальных установках и теоретических и творческих разногласиях Стейница с Чигориным я расскажу подробно в следующей главе, а пока вернемся к матчу Цукерторт – Стейниц.

Переговоры соперников об организации поединка продолжались почти три года. Некоторые условия его небезынтересны для советского читателя.

Стейниц и Цукерторт играли матч на ставку. Каждый вносил по две тысячи долларов. Но это отнюдь не значило, что «победитель получает все»! Нет! Забегая вперед, отмечу, что Стейниц после выигрыша матча получил не четыре тысячи, а всего лишь одну тысячу долларов, а три тысячи пошли его «покровителям», рискнувшим оплатить начальную ставку (2000 долларов) своего подопечного, так как ни у Стейница, ни у Цукерторта таких денег не было.

За издержки путешествия из Англии в США и на жизнь в Америке Цукерторт получил 750 долларов – очень немного, если учесть стоимость пароходного билета и то, что матч тянулся с перерывами на переезды в другие города три месяца. Стейниц, как житель Америки, на прожитие получил лишь 500 долларов. Гонорара за трехмесячную напряженную борьбу не было совсем, хотя Цукерторт затратил труда не меньше соперника.

Матч игрался до десяти выигранных партий, причем ничьи не считались. Любопытно также, что в официальных условиях матча нигде не было оговорено, что победитель провозглашается чемпионом мира.

Наконец это долго ожидаемое шахматным миром соревнование состоялось весною 1886 года. Стейницу было уже пятьдесят лет, Цукерторт был на шесть лет моложе. Оба накопили огромный турнирный и особенно матчевый опыт. Но у Стейница были большая спортивная выдержка, вера в свою творческую правоту и (важнейший фактор успеха!) безграничная уверенность в себе. Когда, например, перед началом одного турнира Стейница спросили о шансах участников, он ответил: «Наибольшие шансы занять первое место, конечно, у меня. Учтите, всем остальным участникам придется играть со Стейницем, а мне нет!» Это, конечно, было шуткой, но в каждой шутке есть зерно истины.

Таких спортивных качеств явно не хватало его сопернику Иоганну Цукерторту, талантливому, но отнюдь не волевому человеку.

Матч начался в Нью-Йорке 11 января 1886 года. До 20 января сыграно было пять партий, из которых Цукерторт выиграл четыре, а Стейниц только одну. Казалось, исход борьбы предрешен, но именно здесь Стейниц проявил себя подлинным бойцом. После первых поражений он напомнил своим огорченным сторонникам, что и в прошлом у него были неудачные старты. Например, турнир 1873 года он начал с двух поражений и нескольких ничьих, а потом дал «серию» из шестнадцати побед.

Действительно, после переезда в Сен-Луи Стейниц из четырех партий выиграл у Цукерторта три при одной ничьей. Далее последовал ряд партий в Нью-Орлеане – родном городе Морфи. Из одиннадцати партий Стейниц выиграл шесть, а проиграл лишь одну при четырех ничьих, добившись общей победы с убедительным счетом +10, –5, =5.

Цукерторт, по мнению тогдашней печати, играл ниже своих возможностей. Сам он объяснял это резкими переменами климата, плохо действовавшими на его самочувствие, что якобы повлекло много ошибок и «зевков». Но когда просматриваешь партии матча, то видишь истинную причину поражения Цукерторта. Стейниц победил Цукерторта не только как маэстро-практик, но и как теоретик-новатор, глава «новой» школы, сумевший «заразить» противника своими хотя и спорными, но оригинальными идеями. Стейниц, так сказать, морально обезоружил Цукерторта!

Прежнего Цукерторта – блестящего маэстро атаки, любителя гамбитов и всяких рискованных операций – в партиях матча не видно. Соревнование велось обоими партнерами в осторожном позиционном стиле, столь горячо пропагандировавшемся Стейницем. Оба играли не популярные в те времена дебюты: ферзевый гамбит и испанскую партию, ведущие к медлительной и длительной маневренной борьбе, в которой Стейниц чувствовал себя как рыба в воде, а Цукерторт, – как человек, пытающийся научиться плавать, но боящийся морской пучины.

Только в последней, двадцатой партии матча Стейниц, имевший уже четыре очка перевеса, решил повеселить скучающую публику, привыкшую к яростной борьбе под знаком «пан или пропал», и применил изобретенный им гамбит, где король уже в дебюте не рокирует, а мечется между центром и королевским флангом.

Этим «гамбитом Стейница» первый чемпион мира хотел доказать правильность своей теории о том, что король не «обсевок в поле», а может даже в дебюте постоять за себя против самых сильных фигур противника.

Чигорин в примечаниях к одной партии так охарактеризовал этот оригинальнейший гамбит: «Дебют назван именем Стейница. Он его впервые удачно применил в турнирной партии с Нейманом в 1867 году. В этом весьма живом дебюте много интереснейших вариантов, встречавшихся и в партиях других игроков. До сего времени еще не найдена для черных защита, которая могла бы считаться бесспорно опровергающей комбинацию Стейница с несколько странным выходом короля на e2».

Все же дальнейшие практические и теоретические исследования доказали, что этот гамбит некорректен, и он, кроме Стейница, никем почти не применялся, а в наше время сдан в архив.

Однако к концу матча Цукерторт уже был совершенно подавлен морально, не сумел, как в былые времена, создать атаку на вражеского короля, ушедшего из-под охраны, и после ряда ошибок проиграл на 19-м ходу партию и матч. Надо отметить, что напряженная трехмесячная борьба плюс неудачный исход матча роковым образом повлияли на дальнейшую судьбу Цукерторта. В следующих международных турнирах он занимал скромные места и через два года умер в нищете.

По окончании матча Стейниц на заключительном банкете был провозглашен своими сторонниками чемпионом мира по шахматам. Ведь еще Морфи уговаривали (хотя и тщетно!) так поступить, да этого требовала и сама атмосфера американского спорта, где уже были чемпионы мира по боксу.

Итак, Стейниц стал чемпионом мира. Создан был важный прецедент и в том отношении, что звание чемпиона мира по шахматам выявилось не в результате турнира, а длительного единоборства с претендентом.

Надо учесть, что Международной шахматной федерации тогда не существовало – она возникла лишь 38 лет спустя и вопросами личного мирового первенства стала заниматься лишь после второй мировой войны.

Так что Стейниц явился новатором и в этом, чисто организационном вопросе! Моральное же право считаться чемпионом мира Стейниц имел полное, учитывая, что в его активе были еще матчевые победы над такими корифеями, как Андерсен и Блекберн. К тому же, став чемпионом мира, он не оградил себя золотым валом – непомерными денежными требованиями от претендентов, а охотно принимал вызовы на борьбу за шахматную корону от достойных соперников.

Однако первого чемпиона мира уязвляло то, что только знатоки-коллеги признавали закономерность его победы над Цукертортом. Широкая же публика и пресса усиленно подчеркивали невысокое качество игры Цукерторта в матче и то, что в соревновании мало было сыграно блестящих комбинационных партий, к которым так привык шахматный мир в прошлые времена.

Стейниц решил постоять за себя и объяснить значение матча с точки зрения принципов «новой школы», но выбрал для этого странный, окольный путь. Ему следовало в спокойном, «академическом» тоне разъяснить шахматному миру принципиальную разницу между матчем с Цукертортом, где помыслы обоих противников были обращены на позиционную борьбу и защиту, и его предыдущими матчами (хотя бы против Блекберна в 1876 г.), в которых доминировали атаки и рискованные комбинации.

Но Стейницу, очевидно, смертельно надоели непрестанные упоминания его новых соотечественников о блестящей игре Морфи, и он начал бестактно сравнивать (конечно, в свою пользу!) качество собственной игры с игрой Морфи, имя которого было окружено ореолом непобедимости во всем мире, а не только в Соединенных Штатах.

В своем журнале «Интернейшл чесс мэгэзин» Стейниц поместил сначала саморекламную передовую без подписи, в которой всячески превозносилась теоретическая ценность его матча с Цукертортом, а затем дал огромную статью уже за своей подписью. Признавая, что в его партиях против Цукерторта было немало грубых ошибок, Стейниц заявил, будто в знаменитом поединке двух сильнейших шахматистов мира середины века – Морфи и Андерсена – ошибок было куда больше, и стал их подробно перечислять.

Статья Стейница произвела плохое впечатление в шахматном мире, а в США возбудила против ее автора общее негодование. Самое печальное то, что и в опорочивании игры Морфи, и в своих аналитических оценках Стейниц был не прав.

Принципиальной ошибкой чемпиона мира явилось то, что для него Морфи (а позднее – и Чигорин) являлись олицетворением идей «старой», узкокомбинационной школы, тогда как на самом деле и Морфи и Чигорин были предвестниками нового творческого, гармоничного подхода к шахматной теории и практике.

Крупнейший авторитет в истории шахматной культуры, гениальный русский шахматист Александр Алехин специально занимался исследованием творчества американского маэстро и пришел к заключению, что «сила Морфи заключалась в глубоко продуманной позиционной игре агрессивного характера» (подчеркнуто мною. – В. П.).

Этот вывод Алехин тщательно обосновал в большой статье, посвященной творчеству Морфи и напечатанной перед первой мировой войной в московском журнале «Шахматный вестник». Стало быть, Алехин начисто отверг и бытовавшее в шахматной литературе три четверти века представление о Морфи как о хотя и непревзойденном, но одностороннем мастере атаки, и утверждение Стейница, будто Морфи пренебрегал позиционными элементами игры.

Чигорин со свойственной ему любовью к исторической истине был возмущен необоснованными нападками чемпиона мира на Морфи, тем более что игра последнего была созвучна яркому творчеству Михаила Ивановича, а теоретические установки обоих великих шахматистов совпадали.

Эта близость Чигорина и Морфи была замечена современниками. Ведущий шахматный журнал того времени «Дейче шахцайтунг» в 1889 году писал: «Чигорин стилем своей игры, своими живыми, блестящими и опасными комбинациями из всех современных шахматистов имеет наибольшее сходство с великим Морфи, и нередко, просматривая какую-нибудь партию русского маэстро, выносишь впечатление, будто он прямо взял себе за образец гениального американца».

Михаил Иванович решил выступить в защиту своего предшественника. Но он никогда не допускал беспочвенной, немотивированной критики, принимая, как Стейниц, желаемое за действительное. Любимым полемическим приемом Чигорина было поместить на страницах своего журнала или газетного отдела партию с комментариями «авторитета» или его анализ и потом конкретными вариантами опровергнуть ошибочные утверждения, чтобы читатель сам, своими глазами мог на доске ощутить правильность аргументации Чигорина.

Так поступил Михаил Иванович и в данном случае. В № 5–6 «Шахматного вестника» за 1886 год в статье «Матч Стейница и его критики» Михаил Иванович тщательно проанализировал все варианты, которыми Стейниц обосновывал свое суждение о Морфи, и пришел к таким выводам:

«Статья Стейница немного прибавляет к выяснению достоинств матча. Автор ее, говоря pro domo sua (в защиту самого себя. – В. П.), старается косвенно бросить тень на блестящие имена прошлого, чтобы на этом темном фоне резче выделить картину своей борьбы с Цукертортом – прием неуместный и не достигающий цели. Его полемические удары устремлены прежде всего на Морфи, он хочет доказать, что если в партиях его, может, и были ошибки и недостатки, то были они и в матчах такого гениального представителя шахматного искусства, как Морфи…

Он утверждает, будто бы его противник, Цукерторт, „правильностью игры“ превосходит противников Морфи…

Так говорит Стейниц, но, не касаясь пока подробно партий матча его с Цукертортом, из нижеследующих разъяснений читатели легко убедятся, что воззрения Стейница на матчевые партии Морфи по меньшей мере односторонни, что мнения его о будто бы слабых и ошибочных ходах в партиях Морфи сами, в большинстве случаев, суть грубые ошибки».

После этого последовал детальный разбор критических комментариев Стейница к партиям Морфи с указанием аналитических ошибок его.

Итог чигоринского разбора был таков:

«Вот уж поистине можем применить к Стейницу известную поговорку:

В чужом глазу сучок мы видим,
В своем не видим и бревна».

В заключительной части своей статьи Чигорин, доказав несправедливость нападок Стейница на Морфи и Андерсена, в то же время косвенно заступается за Стейница, подчеркнуто выражая уважение к первому чемпиону мира.

«Мы должны оговориться, – писал Чигорин, – эти замечания наши относятся исключительно, повторяем, – к последнему матчу. Мы ничего не имели бы против сравнения партий Стейница и Цукерторта с партиями Морфи и Андерсена, если бы шла речь о Стейнице прежних лет.

Можно ли сравнивать его же матчевые партии с Блекберном 1876 г. с партиями последнего матча?»

Статья Чигорина была полностью или в выдержках перепечатана за границей и произвела сильное впечатление на шахматный мир. Она еще больше укрепила авторитет Михаила Ивановича, так как стало ясно, что он, по крайней мере в мастерстве анализа, превосходит чемпиона мира.

История повторяется

Анастасия Дмитриевна была горда успехами мужа, но недовольна его непрактичностью.

– Эх, Миша! Обскакал тебя Стейниц, – говорила она. – Ты, конечно, его здорово раскритиковал, все говорят, а все-таки чемпион мира – он, а не ты! Надо что-то предпринимать! Читал, что в Англии о тебе пишет Берд? Мне вчера Дубравин перевел. Что ты никому из маэстро не уступишь и даже перед Стейницем наверно не спасуешь! Как думаешь поступить?

– Поступить? – удивился Михаил Иванович. – Что тут думать?! Жизнь сама подсказывает. Ты же знаешь: выпускаю журнал, только вот подписчиков маловато, хлопочу об организации Всероссийского шахматного союза. Устав петербургского общества утвержден. На днях переедем в большую квартиру на Мойке – самое центральное место, близ Невского. Там будут большая зала для турниров, другая комната поменьше для матчей, библиотека и читальня, бильярдная и… – Чигорин замялся, – столовая… Я уже договорился с одним буфетчиком насчет блюд и напитков, а жена его – судомойкой… они не прогадают.

– Они-то не прогадают, а я, а ты? И зачем столовая, бильярд? Значит, пьянствовать будут, стучать шарами. Какой же это шахматный клуб?

– Иначе не оплатишь помещения. По опыту знаю. Ну, будут членские взносы по двенадцать рублей в год, разве их хватит? Не так много соберешь с шахматистов. А бильярд будет привлекать народ: после шахмат неплохо пострелять шарами. Столовая же даст верный доход: мы с буфетчиком Филиппом Ипатычем все рассчитали. На процентах будет работать: часть ему, часть в клубную кассу.

– Ах, Миша, Миша, да ты опять пить начнешь! Сам говорил: с юности у тебя эта вредная привычка. Только недавно стал трезвенником, начал бороться с собою…

Анастасия Дмитриевна была права. Еще в тяжелой юности Чигорин стал привыкать к спиртным напиткам, а поскольку многие петербургские шахматные соревнования протекали у «Доминика» и в других ресторанах, то он и не мог стать врагом бутылки, хотя и сознавал, какой вред приносит алкоголь его шахматному совершенствованию. Много раз он пытался бросить эту привычку, но снова возвращался к ней.

В таком слабоволии скрывается объяснение многих, иначе непонятных творческих срывов великого русского шахматиста. Но вызвано оно было многими причинами. И другие деятели русской культуры прошлого века под влиянием разочарования в безотрадной жизни искали утешения в вине, а Чигорин, конечно, был не счастливее их.

Надо учесть также, что алкоголь для шахматных профессионалов того времени был своего рода средством искусственно взвинтить себя перед решающей партией или при усталости во время напряженной борьбы. Другие маэстро (подобно Ласкеру или Таррашу) искали поддержки в крепком табаке, некоторые – в черном кофе, иные принимали наркотики.

В своих последних матчах на мировое первенство Ботвинник также почувствовал острую потребность подкреплять силы во время напряженной борьбы. Он неизменно являлся на очередные партии с бутылочкой, содержавшей какую-то таинственную жидкость.

Это вызвало любопытство зрителей, которое вскоре было удовлетворено. Загадочная жидкость оказалась самым обыкновенным витаминизированным напитком. По-видимому, и этот напиток в конце концов не удовлетворил Михаила Моисеевича, так как в дальнейшем в термосе он приносил уже черный кофе.

Употребление Чигориным спиртных напитков объяснялось иногда его неумением отказать просьбам друзей, желавших отпраздновать ту или иную его победу.

Слушая справедливые упреки жены, Чигорин сначала долго молчал, не зная, как ее успокоить.

Ведь она не думала, подобно Оле, о деньгах, о его чиновничьей карьере. Она мечтала о том же, что и он. Она хотела, чтобы он стал чемпионом мира.

– Постараюсь удерживаться, – ответил он наконец. – Да и ты будешь следить за этим.

– Как? Ведь ты все вечера будешь пропадать там.

– А мы с тобой тоже переедем туда – в две задние маленькие комнатки.

– Избави бог! – вспыхнула Анастасия Дмитриевна. – Мало я натерпелась с прошлым твоим клубом осенью восемьдесят четвертого года. Видеть все эти самодовольные, сытые рожи, а самой не иметь никогда ни рубля лишнего. Да еще быть прислугой – вычищать по утрам квартиру от окурков, плевков, табачной вони. Только для тебя и терпела! Как кружок твой переехал в гостиницу, а мы на свое пепелище, сразу воскресла. Никуда отсюда не поеду!

– Да как же я оставлю клуб без присмотра? За ним нужен глаз да глаз, не хуже журнала.

– Пусть Дубравин за всем смотрит.

– Он не может. И по службе занят, и нет моего авторитета. Я – международный маэстро, председатель общества.

– Какой ты председатель?! Ты – мальчик на побегушках у всяких бездельников! Я вначале думала – действительно клуб. Председатель и правление – само собой, а обслуживающие клуб люди – особо: секретарь, казначей, сторож, уборщица, заведующий библиотекой, организатор турниров. А ты только руководишь ими, да указываешь, что и как, да проверяешь потом. А получается – один ты работаешь. Стыдно сказать: и лампы заправляешь, и пол подметаешь, и шахматы расставляешь, и книги выдаешь, и соревнования организуешь.

Только вот чай в стаканах не разносишь и калоши не подаешь!

– Мы пока не можем нанимать людей, Настя, – кротко отвечал Чигорин.

– Миша, милый, опомнись! Подумай, на что тратишь силы! Тебе уже тридцать шесть, мне тридцать. Жизнь коротка, а ты убиваешь ее на журнал, который не идет и зря съедает наши деньги, на всероссийский союз, который, как пить дать, запретят, на клуб, где ты ни богу свечка, ни черту кочерга! Тоже журнал – курам на смех! Три сотни подписчиков, и из-за них губишь свое здоровье. Сидишь ночами, пишешь, комментируешь, читаешь корректуру. Мало того: как посыльный, как мальчишка, клеишь бандероли, надписываешь адреса. И это редактор, знаменитый маэстро! Просто стыд! Да стоят ли они, эти твои подписчики, таких хлопот? Плюнь ты на них, на горсточку!

– Нет, Настя, и Волга началась с маленького ручейка. Кто знает, может, когда-нибудь русский шахматный журнал будет иметь не три сотни подписчиков, а в сто раз больше. Тридцать тысяч!

– Может, и будет, да нас не будет!

– Но Россия останется, Настенька! Она бессмертна! И моя капля меду будет в истории ее культуры.

– Но я-то чем виновата, я за что страдаю? Я думала, ты, как знаменитый шахматист, будешь ездить с турнира на турнир, из страны в страну, может, даже вместе со мною. Будешь призы брать: вот ты сколько на лондонском турнире отхватил. Тысячу двести рублей – целый капитал! А когда нет турниров, ездили бы с тобой по России. Я бы не обременяла тебя, а всячески помогала. Пить бы не давала. Варила кофей бы крепкий или чай перед игрой… Вот тебе мое последнее слово: или ты бросишь свои затеи и будешь думать о нас с тобой, о маэстро Чигорине, о мировом первенстве, о шахматных заработках, или оставайся один со своим журналом и клубом! Ходи на задних лапках перед каждым встречным-поперечным, сидя по ночам, не щадя здоровья, и простись с мечтами о шахматной короне… и со мною!

Чигорин содрогнулся. Ему вспомнились разговоры с первой женой. Они были так похожи на сегодняшний! И этот, наверно, приведет к тому же. Подумать только: совсем разные женщины, но обе жалуются на одно и то же: что он из-за шахмат губит их жизнь. Правда, Ольга хотела, чтобы он совсем бросил эти «проклятые деревяшки» и занялся коронной службой. Настя, наоборот, хочет, чтобы он целиком, полностью отдался игре, забыв обо всем и обо всех, думая только о себе, о своей славе, которую она так естественно хочет делить с мужем. И обеим женщинам, честным, преданным ему по-своему, он не может уступить! Не может или не хочет? И то, и то! Есть ли выход?

И ему вспомнился древний вопрос: «Какая радость, если человек завоюет весь мир, но потеряет самого себя?» А он – не только игрок, маэстро, он организатор шахматной жизни России, он – общественный деятель, он глава хоть и маленькой, незаметной, но нужной области отечественной культуры. На него смотрят, на него надеются… Растет молодежь. Он нужен ей!

– Знаешь, Настя, французскую точку зрения? – шутливо перебил жену Михаил Иванович, стараясь смягчить остроту разговора. – Когда девушка выходит замуж, мать дает ей совет: «Если хочешь мира в семье, никогда не препятствуй мужу заниматься, чем он хочет». Мне Арну де Ривьер рассказывал. Правильная мысль!

– Значит, когда ты выпивши приходил, я должна была потакать: «Пей, мол, милый, сколько влезет»?

– Эх, Настя, пойми меня! – продолжал Михаил Иванович, взволнованно расхаживая по комнате, – ведь пьешь не от радости. Иногда горько на душе, что все стараешься для людей, а они не ценят, и не только не помогают, а палки в колеса суют. Ну и пропустишь шкалик, чтобы забыться. Вся Россия пьет с горя. Разве мне не обидно, что вот я, как-никак, прославляю родину, и мне хоть бы раз за пятнадцать лет какую помощь оказали. Да что там помощь – хотя бы простое человеческое внимание, моральную поддержку.

А иногда надо играть с сильным партнером да еще на фору и на ставку, а денег в обрез и настроение ужасное. Устанешь за журнальной работой, за хлопотами всякими, ну, просто не лежит душа к игре, хоть ты лопни! А выпьешь рюмочку или две коньяку и оживешь сразу. Взыграет дух, вернутся силы, и играешь с удовольствием.

А порою пристанет какой-нибудь тип, как с ножом к горлу, скажем, барон Нольде или граф Доррер. «Михаил Иванович, окажите мне честь – поужинайте со мною!»

Ну, соглашаешься, чтобы не оттолкнуть полезного – не мне, а делу! – человечка. За ужином следуют одни бокал, второй, третий и потом неизбежная просьба: «Михаил Иванович, уважаемый, дорогой, посмотрите, какой я, дескать, вариант придумал, или как, мол, в этой позиции играть?» И пьешь, и играешь, и думаешь: «Черти бы тебя взяли за такое гостеприимство!»

– Откажись! Скажи, что тебе вредно, что доктора не велят.

– Эх, Настя, Настя! С волками жить – по волчьи выть! На меня и так многие косятся, что характер, мол, крутой, неуживчивый. Не могу же я людей отталкивать! А иногда встретишься с настоящим приятелем, шахматистом из провинции – вроде Савенкова, или Шабельского, или Хардина – и самому хочется его угостить!

– Вот только приятелей-то у тебя меньше, чем врагов!

– Пожалуй. Шахматы, знаешь, соперничество. Проиграет мне сильный шахматист партию, вторую, третью, и у него на душе этакий неприятный осадок: проиграл, дескать, напрасно, он меня перехитрил, он мой недруг, он мне враг. Умный человек, конечно, так не думает, а когда большое самомнение и нет честности в оценке самого себя, такая злоба растет и растет. Вот Алапин: я его и в отдельных партиях бью, и в матче разнес вдребезги, и анализы его опровергаю вариантами, не наобум, так он и кипит! Кажется, просто: считаешь, что сильнее меня, вызывай на матч и докажи за доской, тем более что богат, на ставку средства найдутся. Я никогда от честного боя не отказываюсь. Так нет! Подбирает против меня шайку недругов в клубе, таких же завистников, как сам, распускает сплетни, интригует… Возьми другой пример: Шифферс. Давал мне когда-то ладью вперед, а теперь мне проигрывает на равных. Недоволен был. Понятно! Сыграли матчи: один, другой, третий. Понял, что я сильнее. И не злобствует! Как были друзьями, так и остались! А почему? Потому, что он сам – крупный маэстро. Понимает и любит игру! Большие люди всегда таковы. Вот я Стейница раскритиковал в пух и прах, опроверг все его анализы. Думаешь, он будет мне мстить! Никогда! Потому что знает: я не со зла, а оба мы отстаиваем свои взгляды. Он в одном прав, я – в другом. Кто сильнее – покажет будущее…

– Пусть так, но мне-то от этого не легче! Я не за будущего Чигорина выходила, а за сегодняшнего. И ты должен повернуть на правильный путь. Ты должен думать о себе, обо мне, а не неизвестно о ком.

– Эти «неизвестно кто» – русский народ, Настя. Пусть пока шахматистов немного, и не такие они все симпатичные, но, кроме них, повсюду благодаря моему журналу привлекается к шахматам трудовая интеллигентная молодежь, организуются там и сям, даже в университетах, шахматные кружки. Создал клуб, создам и Всероссийский союз, сделаю журнал доходным – тогда нам с тобой будет хорошо. Буду и по России ездить с тобой и за границу…

– Когда? Когда???

Чигорин пожал плечами:

– Скоро, Настя. Еще года два–три…

Подобные разговоры происходили все чаще и чаще.

Михаил Иванович тяжело переживал назревавший разрыв, снова и снова убеждал жену потерпеть, подумать, повременить. Но она решилась:

– Знаешь, Миша, я долго думала. И люблю я тебя, как большого ребенка, но и жить так не могу: в вечной тревоге за завтрашний день. Пойду работать. Вот предлагают место учительницы в отъезд… Буду жить в провинции и ждать, когда ты образумишься. Разводиться не будем, а только разъедемся… временно или навсегда, будущее покажет… А может, сразу, теперь бросишь валять дурака?

Чигорин покачал головой.

– Я люблю тебя, Настя, мне больно будет, если бросишь меня, но… не могу оставить начатое дело! Может, еще все образуется. Если работа клуба оживится, прибавится членов, заведу помощников… авось и подписчиков больше станет… Потерпи хоть годик! Я же стараюсь, как могу…

– Я знаю, – возразила Анастасия Дмитриевна, – да старания-то твои тебе же во вред… Нет, я поеду! Редкий случай устроиться по-человечески. А ты… что ж, я и в Петербурге тебя почти что не вижу. Захочешь устроиться по-людски, приезжай ко мне, желанным гостем будешь! Впрочем, и это только мечты, в которые сама не верю. Да и ты не веришь! Не отрекайся! Я тебя насквозь вижу. Изучила! Ты меня любишь, и первую жену, может, любил, но не так, как простые, обыкновенные люди. И она, и я у тебя на втором плане всегда. А на первом плане – шахматы! Во что бы то ни стало! Любою ценою! Только они!

Знаешь, на кого ты похож? Я вчера взяла томик Пушкина и натолкнулась на твой, можно сказать, портрет. «Рыцарь бедный» – вот ты кто! Вылитый! Как он влюбился в некий религиозный идеал, так ты – в шахматы! Но у того хоть был замок, верные вассалы. Он мог позволить себе роскошь жить «строго заключен». А у тебя ни кола ни двора! Впрочем, что я вру: у тебя тоже замок – твой проклятый шахматный клуб. Только вассалов маловато, ха-ха-ха-ха!

Анастасия Дмитриевна залилась истерическим смехом, потом вытерла выступившие слезы и тихо сказала:

– Прощай! Не могу больше… Или – до свиданья?

Вскоре она уехала. Михаил Иванович бродил по опустевшей квартирке, тоскуя о жене и размышляя о будущем. Беспросветным казалось оно! Чигорину на глаза попался валявшийся на окне томик Пушкина. Он вспомнил про «рыцаря бедного», печально улыбнулся и решил загадать по книге, раскрыв ее наудачу.

Удивленный, прочел вслух, будто был не наедине с собою, такое четверостишие:

Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.

«Удачное гадание, – подумал Михаил Иванович. – Как в воду глядел! Надо только заголовок переделать: не „Поэту“, а „Шахматисту“. И начало: „Ты шахматист: живи один“. Что ж, видно, такая моя судьба. Это ответ на Настины слова. Я должен делать то, во что верю!»

Чигорин махнул рукою на мечты о личном счастье и стал собирать пожитки для переезда во вновь открытый шахматный клуб. Сборы были нетрудны: чемодан с бельем, другой – с одеждой, связка книг и любимые «дорожные» шахматы. Остальное имущество поделили Анастасия Дмитриевна и старьевщик.

Клуб живет, «Шахматный вестник» гибнет

1 октября 1886 года Петербургское общество любителей шахматной игры официально открылось в квартире, о которой Чигорин рассказывал жене. Председателем общества единогласно был избран Чигорин, товарищем председателя – его свояк Дубравин.

21 октября тридцать два члена – основателя общества весело праздновали вторую годовщину фактического существования нового Чигоринского клуба. Как красочно описывалось в № 10–12 «Шахматного вестника»: «Один из членов поднял заздравный кубок за шахматную музу Каиссу, другой – за созвучное имя не менее важной „музы“ – кассы, потом были произнесены тосты за здравие Чигорина, Шифферса, Безкровного и многих других».

Началась повседневная деятельность общества. Неусыпные старания Михаила Ивановича приносили должные плоды, и пятилетие 1886–1890 годов было периодом процветания петербургского шахматного клуба.

Проводились квалификационные турниры, турниры-гандикапы, сеансы обычные и вслепую, консультационные партии, матчи, не говоря уже об обычной «легкой» игре на ставку. Два раза в месяц устраивались конкурсы по решению задач и этюдов.

Вот как описывает обычный шахматный вечер Г. А. Гельбак, бывший в то время секретарем общества:

«Около 8 часов вечера раздавались на парадном звонки за звонками, являлись любители – чистенькие, бритые, напомаженные, хорошо отоспавшиеся после обеда – все в крахмальном белье, с галстуками, булавками и брелоками. Большинство в рединготах покроя того времени, высоко застегивавшихся, длинных, многие – с бархатными воротниками. Сейчас же за доску; почти все играли „на интерес“, ставка – „франк“ (25 копеек) партия, редко – полтинник; если кто играл по рублю, то собирал усиленную „галерею“. А кто участвовал в турнирах, того усаживал сам Чигорин, наблюдая за порядком. Часов не было, кроме двух–трех экземпляров частного владения. Бланки для записи партий тоже не применялись. Однако турниры проводились с дисциплиной. После 12 часов ночи наполнялась столовая, где засиживались до 4 часов ночи. Формально разрешалось только до двух, но это была лишь „теория“. В два часа ночи сам Чигорин аккуратно гасил лампы в библиотеке, главном зале и бильярдной, ибо окна выходили на Мойку, и полиция обязана была следить, чтобы „шахматный клуб“ как называл нас околоточный надзиратель, время от времени заходивший в прихожую, – „обязательно“ закрывался в 2 часа ночи».

Чигорина того времени Гельбак описывает так: «Это был человек несколько ниже среднего роста, обладавший фигурой с намеком на коренастость и даже, можно сказать, на купеческий склад. Открытое лицо, лоб, обращающий внимание своей высотой, а под ним пара глаз, ровно и уверенно сверкающих. Глаза светятся умом и в то же время отражают сознание своего превосходства над окружающими, но без признаков презрительного отношения к тому, кто был меньше по таланту».

И такой человек, шахматист в расцвете сил и таланта, ютился в задней комнатушке клуба, как сторож, и выполнял сам свою организационно-техническую работу, рассматривая даже ее как свой общественный долг. Нельзя не признать, что Анастасия Дмитриевна была права: Чигорин умел постоять за себя на шахматной доске, но не в жизни!

В конце 1886 года чигоринское общество начало международное соревнование, которое еще больше прославило имя его основателя: матч по телеграфу Петербург – Лондон. Как мы уже знаем, столица Англии считалась тогда шахматным центром мира, и поэтому матч вызвал большой интерес повсюду.

Игрались две партии – одна белыми, другая черными, на ставку в 40 фунтов стерлингов (400 рублей). От Лондона вели игру маэстро Берд и четыре других ведущих английских шахматиста, от Петербурга выступал «комитет»: Чигорин, Шифферс, Безкровный, Полнер и Сабуров. Фактически же вел игру один Чигорин, так как на обдумывание хода давалось пять дней и далеко не всегда можно было собрать пятерку. У Шифферса было много своих дел. Крупный дипломат и «покровитель» общества, Сабуров играл слабо и был привлечен как влиятельный человек. Безкровный и Полнер явно уступали по силе Чигорину и Шифферсу.

Даже когда случайно удавалось собрать «комитет», то и тогда ходы, предлагавшиеся Чигориным, единогласно признавались сильнейшими. Михаил Иванович с энтузиазмом вел состязание, посвящая анализу позиций в обеих партиях все свободное время. К тому же Чигорин вообще был непревзойденным мастером анализа. Знаменитый Ласкер – сам замечательный аналитик – отмечал, что «когда в распоряжении Чигорина было достаточно времени для анализа, например в игре по переписке, он не имел равных».

В чем разница между игрой обычной, очной, в турнирах или матчах и игрой по переписке или по телеграфу? На первый взгляд очень незначительная: просто на обдумывание ходов даются не минуты и часы, а дни или недели.

Это неправильно! Существует и глубокая, принципиальная разница.

Игру по переписке (или по телеграфу) можно охарактеризовать как шахматы в химически чистом виде.

Отпадают все спортивные элементы в виде наличия живого противника против вас, нередко даже несимпатичного или раздражающего, нет неумолимого тиканья контрольных часов у локтя, мозг разгружен и занят только и исключительно шахматным содержанием развертывающейся борьбы. Отпадают все нервирующие привходящие обстоятельства, и борется только талант!

К тому же вы можете анализировать создавшееся положение с такой глубиной и подробностями, какие немыслимы в обычной партии с часами, где у вас на обдумывание хода считанные минуты и за спиной глухо рычит скованный пока зверь – цейтнот, который вот-вот освободится и прыгнет!

В игре по переписке побеждает тот, у кого наряду с теоретическими знаниями и практическим опытом сочетается широта стратегического замысла и безукоризненность тактической реализации его. Игра по переписке – это искусство игры, плюс эрудиция теоретика, плюс вдохновение новатора, минус все остальное, что создает трудности в обычной партии.

Не случайно, что в наше время наряду со Всемирной шахматной федерацией существует и обособленная Международная федерация игры в шахматы по переписке (ИКЧФ), созывающая свои ежегодные конгрессы, устраивающая индивидуальные и командные первенства мира и иные соревнования по переписке, имеющая своих гроссмейстеров и международных мастеров.

Чигорин в игре по переписке чувствовал себя как рыба в воде, как дельфин шахматного океана. В такой игре не могли сказаться ни его возраст, ни усталость, ни нервозность, ни спортивная непрактичность. Для него не было никаких препятствий, кроме фигур противника, а их он своими красивыми и точными замыслами неизменно приводил к капитуляции.

Хорошо была поставлена в чигоринском клубе информация о матче Петербург – Лондон. В помещении клуба были вывешены в рамке под стеклом подробные условия матча, а рядом красовались две огромные демонстрационные доски, точно отражавшие положение в обеих партиях на текущий день. На особых бланках, прикрепленных возле досок, записывались полученные и отправленные ходы с обозначением времени их отсылки и получения ответов. Вся картина игры, таким образом, была перед глазами зрителя. Чувствовалась забота о болельщиках, говоря по-современному, рачительного хозяина шахматного общества и вдохновителя соревнования – М. И. Чигорина.

По свидетельству современников, матчем горячо интересовались не только петербуржцы, приезжавшие узнать очередные ходы даже в мороз из отдаленных районов столицы, но и любители многих других крупных городов. Нередко приезжали болельщики из Москвы, Киева, Харькова, Нижнего Новгорода, чтобы лично услышать от Михаила Ивановича, как обстоят дела и каковы шансы на успех. В клуб на имя Чигорина приходили письма с запросами о течении матча, с пожеланиями успеха и всяческими советами. Внимательно следили за ходом борьбы также шахматисты Европы и Америки.

Матч продолжался с 8 ноября 1886 года по 1 октября 1887 года.

Чигорин играл великолепно. Когда обе партии были доведены им до выигрышных позиций, лондонский «комитет пяти» перестал присылать ходы и даже не отвечал на запросы Петербурга. Надо знать национальные традиции англичан, чтобы понять, до какого разочарования они дошли, если отказались по-спортивному корректно закончить международное соревнование!

Чигорину пришлось призвать на помощь арбитра матча маэстро Колиша. Тот снесся с Лондоном и сообщил Петербургу, что англичане вторую партию матча сдают, а первую считают ничейной и, таким образом, признают матч проигранным.

Михаил Иванович предложил англичанам все же доиграть первую партию матча, давая им ничью вперед, но они даже при таком заманчивом предложении отказались продолжать борьбу.

Чигорин не был удовлетворен заявлением англичан. Он напечатал во французском шахматном журнале детальный анализ финального положения первой партии матча, в котором убедительно показал, что позиция является не ничейной, а выигрышной для Петербурга. Англичане ничего не смогли возразить против блестящего чигоринского анализа.

Любопытно, что и вторая партия была напечатана с подробными примечаниями Чигорина во французском шахматном журнале, а вскоре перевод их появился в немецком шахматном журнале с таким вступлением редакции: «Мы начинаем этот номер с появившегося в „La Strategie“ анализа великого русского маэстро Чигорина. Этот анализ представляется нам самым достопримечательным из всего того, что в течение многих лет появлялось в области анализа, а потому он заслуживает всеобщего серьезного внимания».

Победа Чигорина в обеих партиях и глубокий анализ их произвели сильнейшее впечатление на знатоков вообще и на чемпиона мира Стейница в частности.

К сожалению, только в Петербурге нашлись люди из враждебной Чигорину клики, возглавлявшейся Алапиным, которые роптали на то, что русский «комитет пяти» существовал номинально и Михаил Иванович, ведя игру единолично, «проявил совершенно исключительное пренебрежение к чужому мнению».

Любопытно, что ни Шифферс, ни остальные члены комитета так не высказывались, а подымали голос лишь завистники великого шахматиста, стоявшие на противоположных творческих позициях.

После достигнутого триумфа трудно обвинять Чигорина в том, что он единолично, без консультантов, добился победы в обеих партиях. Гениальный мастер, в интересах русского общества отказавшийся в расцвете сил от выступлений на международной арене, имел единственную возможность напомнить о себе зарубежному шахматному миру блестящей игрой по телеграфу. Учтем также высказывание М. Ботвинника, что «Чигорин – первый шахматист в России, который стал заниматься аналитической работой. До Чигорина этим занимался К. Яниш, но его анализы относились лишь к области дебюта, но не к шахматной партии в целом».

Мог ли быть Чигорин убежден (честно и непредвзято!), что, например, Алапин проведет игру лучше его, что коллективное обсуждение позиций не поведет к задержке передачи ходов, к бесплодным дискуссиям, к трепке нервов и, может быть, к посылке более слабого хода, чем предлагал Михаил Иванович, путем приведения в действие «машины голосования»?

Мог ли Чигорин рисковать репутацией единственного в России шахматного клуба и своей лично?

Кидая ретроспективный взгляд на историю матча, исход которого увеличил славу русского «шахматною оружия», надо уверенно ответить, что Чигорин формально, может быть, был не прав, но действовал так, как человек, выше всего ставящий интересы дела и спортивную честь родины.

Надо отметить, что уже в те годы нервы Чигорина начали явно сдавать. Это отражалось и во взаимоотношениях с несимпатичными ему людьми, и на шахматных результатах. Так, в очередном турнире-гандикапе 1887 года при десяти участниках первый приз взял второкатегорник Полнер. Начинающий шахматист пятой категории некий Михельсон был вторым, а Михаил Иванович очутился лишь на седьмом месте!

На самочувствие Чигорина тяжело повлиял уход жены Анастасии Дмитриевны и крах журнала, которому он бескорыстно отдал столько сил и энергии.

В 1887 году вышел только один, последний номер «Шахматного вестника», да и то с запозданием на три месяца. Всего за полтора года существования журнала вышло девятнадцать номеров.

Единственное, что осталось у Михаила Ивановича, – созданный им с таким трудом Петербургский шахматный клуб.

«Общество любителей шахматной игры» под руководством столь заботливого председателя росло и крепло. Число членов неуклонно возрастало из года в год, соревнования всех родов следовали одно за другим, и даже был прочитан Шифферсом курс лекций по теории игры. Чигорин делал все, что мог, чтобы воспитать новые, молодые кадры и сделать из клуба шахматный центр Российской империи. Он появлялся в клубе первым и уходил последним. Один из постоянных посетителей клуба так характеризует облик Михаила Ивановича того времени:

«Спорить с Михаилом Ивановичем было бесполезно. Он твердо и непреклонно стоял на своем, почти никогда не уступая. Его вкусы, взгляды, симпатии были очень определенны и неизменны. Вся его жизнь и деятельность похожи на тяжелый снаряд, выпущенный в одном направлении… В манерах Чигорин отличался угловатой застенчивостью и в то же время какой-то буйной стремительностью. Он ходил быстро и бесшумно, словно плавал, неожиданно появляясь то здесь, то там. Только за игрой в шахматы Чигорин прочно садился на стул, как вкопанный, и мог сидеть так часами, нервно покачивая ногами в минуты затруднений и устремив проницательный взгляд на доску. Он не курил и терпеть не мог табака, чем иногда пользовались расчетливые партнеры, разводя вокруг шахматной доски облака дыма крепких сигар.

Психологическая характеристика Чигорина нелегка, – его трудно разгадать. Чувствовался в нем весьма оригинальный самородок, с самодовлеющим характером, мало доступным влияниям извне. Одной из отличительных черт его характера было болезненное самолюбие, из-за которого ему часто приходилось страдать».

Из дальнейших пояснений мемуариста видно, что под «болезненным самолюбием» он понимал обостренное чувство собственного достоинства у Чигорина, отсутствие у него всякого раболепия перед тогдашними титулованными или богатыми шахматными «меценатами», в чем читатель еще не раз убедится.

Из нищеты, из народных низов пробился Чигорин к мировой славе; Михаил Иванович чувствовал, что общественное уважение, которым он пользуется, делает его по меньшей мере равным любому современнику – будь тот даже светлейшим князем или миллионером. Однако его друзья, привыкшие преклоняться перед титулом и богатством, не понимали Михаила Ивановича и даже осуждали такую «щепетильность».

Это чувство собственного достоинства искусно использовалось врагами Чигорина, ревниво и завистливо следившими за ростом его авторитета. И чем больше становилось членов клуба, тем сильнее в нем разгоралась борьба между приверженцами Чигорина и сторонниками богатого и тщеславного Алапина, который тоже входил в правление клуба и упорно противопоставлял себя Михаилу Ивановичу и в большом и в малом.

Алапинцы пытались использовать каждый повод для скандала. Михаила Ивановича, например, обвиняли в резкости и нетактичных выходках по отношению к слабо играющим членам клуба.

Действительно, Чигорин был отзывчив, вежлив и доступен для подлинных любителей игры, но иногда по врожденной вспыльчивости и приобретенной с годами раздражительности уставал от нелепых вопросов, которые ему от «нечего делать» задавали богатые или чиновные члены клуба. Они высокомерно рассматривали Чигорина как своего рода дежурного консультанта, хотя Михаил Иванович ни жалованья, ни иного вознаграждения за непрестанные хлопоты по клубу не получал.

И вот, показывая такому навязчивому человеку, как делать мат конем и слоном, Чигорин доводил анализ до положения, в котором оставалось сделать мат в один ход, и устало говорил: «Ну, а последний ход вы уже найдете сами». А иногда на высказанную в десятый раз просьбу слабого, но назойливого шахматиста разобраться в сложной позиции и решить, кто выиграет – белые или черные, Михаил Иванович, не зная, как отвязаться от докуки, отвечал: «Проиграют те, которыми вы будете играть!»

Подобные шутки, конечно, обижали людей, но их легко было предупредить, не раздувая обид, а келейно обратив внимание Чигорина на недопустимость подобных острот. А «обиженным» следовало учесть, что Чигорин вовсе не обязан был давать уроки начинающим шахматистам или быть ходячим справочником. Но никто не подумал об этом, и «бури в стакане воды» случались все чаще.

Казалось, что судьба Михаила Ивановича, закруглявшего уже четвертый десяток лет, предопределена: оставаться весь век мелким профессионалом в узко очерченном шахматном кругу Петербурга, вариться и дальше в собственном соку.

Но, к счастью, пришло спасение из-за рубежа – от самого страшного и опасного шахматного «врага» Чигорина – от чемпиона мира Стейница, который на деле оказался подлинным другом и ценителем гения русского шахматиста.

Великие люди выше мелочных чувств!

Теги: Михаил Чигорин, история спорта, легендарные спортсмены, шахматы.

    Загрузка...

    Полное библиографическое описание

    • Автор

      Первый автор
      Панов Василий Николаевич
    • Заглавие

      Основное
      Глава пятая. Не для себя – для России
    • Источник

      Заглавие
      Рыцарь бедный
      Дата
      1968
      Обозначение и номер части
      Глава пятая. Не для себя – для России
    • Рубрики

      Предметная рубрика
      Персоны
      Предметная рубрика
      Правила и история
    • Языки текста

      Язык текста
      Русский
    • Электронный адрес

    Панов Василий Николаевич — Глава пятая. Не для себя – для России // Рыцарь бедный. - 1968.Глава пятая. Не для себя – для России.

    Посмотреть полное описание