Последний поединок

В конце августа

Авторы:
Халемский Наум Абрамович, Северов Петр Федорович
Источник:
Издательство:
Глава:
В конце августа
Виды спорта:
Футбол
Рубрики:
Правила и история
Регионы:
УКРАИНА
Рассказать|
Аннотация

В то утро господин Шмидт проснулся особенно рано. Внезапные сомнения, охватившие его так неожиданно и цепко, прочь гнали сон, становились кошмаром. Еще вчера он восхищался собственной затеей — этой футбольной командой, созданной на хлебозаводе, и шумом, который поднялся вокруг ее первой победы. Еще

В конце августа

В то утро господин Шмидт проснулся особенно рано. Внезапные сомнения, охватившие его так неожиданно и цепко, прочь гнали сон, становились кошмаром.

Еще вчера он восхищался собственной затеей — этой футбольной командой, созданной на хлебозаводе, и шумом, который поднялся вокруг ее первой победы. Еще вчера его не без зависти поздравляли знакомые коммерсанты, знавшие толк в рекламе; они предсказывали ему большой деловой успех. Впрочем, в дальнейшем успехе он и сам не сомневался: угодить генералам — это значило получить для «освоения» еще одно, а быть может, и несколько крупных предприятий, землю, пустующие дома. Весь город в представлении господина Шмидта, как и все окрестные селения, станции, колхозы, пригородные хозяйства, являл собой неразобранную груду трофеев, которую следовало немедленно превратить в деньги.

Все же, какая удивительная прихоть судьбы. Он был замечен генералами благодаря шутке. Чем как не шуткой мог он назвать свое поощрительное отношение к организации футбольной команды. Но многие приняли это всерьез; газеты о нем писали: «Герр Шмидт — покровитель киевских спортсменов!» Он принимал журналистов со снисходительно-ласковой улыбкой. Неля говорила, что эта небрежная улыбка ему очень идет. Да что там статейка в газете! Перед началом матча сам обер-фюрер Эрлингер — сам Эрлингер! — пригласил его в генеральскую ложу. Он встал, знакомясь с Нелей, и сказал ей игривый комплимент, поздравил ее с отличным знанием немецкого языка. А когда Неля выбежала с букетом на футбольное поле и под щелканье фотоаппаратов вручила цветы капитану «Люфтваффе», Эрлингер заметил многозначительно:

— Отрадно, геррр Шмидт, что вы не только деловой человек, но и политик!..

Как здорово все это начиналось, и как неожиданно, черт побери, все пошло прахом. Разве мог он, Шмидт, ожидать, что на трибунах окажется столько красных. Этого, конечно, не ожидал и Эрлингер. Пауль Радомский, сидевший рядом с оберфюрером, сначала потирал от удовольствия руки и громко предсказывал разгром киевлян. Потом он умолк. Лицо его перекосилось от растерянности и злобы. Явно ища придирки, он хмуро спросил у Шмидта:

— Вы приказали своим пекарям… победить?..

— О нет! — горячо зашептал Шмидт, чувствуя, как холодает все его тело. — Я приказал проиграть, обязательно проиграть, и они как будто бы соглашались. Я не могу понять, что с ними произошло…

После первого тайма Эрлингер покинул стадион. Выходя из ложи, он милостиво кивнул Неле, но его, Шмидта, казалось, не заметил. А СС-комендант Сырца Пауль Радомский, смерив хозяина хлебозавода холодным взглядом, сказал:

— Вам следует хорошенько перетряхнуть своих грузчиков.

Да, еще вчера господин Шмидт гордился своей затеей, но — доннер веттер! — кто разрешил им победить?!

Шеф нервно ходил по комнате, жуя мундштук своей погасшей трубки. Отвратительно горьким казался ему болгарский табак. Польские спички не зажигались. Чешские свечи, горевшие до поздней ночи, наполняли комнату удушливым перегаром.

В конце концов он решился постучать к Неле. Обычно она просыпалась поздно, часам к одиннадцати, и теперь, привстав на локте, смотрела на него с испугом.

— Что с вами, вы больны?

Он молча опустился в кресло.

— Я думал весь вечер и всю ночь… Какая превратность судьбы! Вчера я находился на пороге богатства, оберфюрер Эрлингер пожал мне руку. Ты слышала — он назвал меня политиком! И только один шаг — один единственный! — и вот я по горло в грязи…

Прикрываясь одеялом, Неля присела на кушетке, на лице ее по-прежнему отражался испуг.

— Ночью что-то случилось? — бледнея, спросила она. — Да говорите же поскорее!

— Нет, ничего не случилось, — смущенно ответил шеф. — Но у меня имеются подозрения. Не может быть, чтобы они не понимали, что означала их победа!

Брови ее сдвинулись, губы насмешливо покривились.

— Вы просто боитесь. Вы напуганы!

— Я хотел бы, чтобы их проверило гестапо.

— Какие глупости! Впрочем, можете проверить. Неужели вы думаете, что они партизаны? Разве для партизан вы представляете большую добычу? Что у вас здесь — пороховой склад? Или, может быть, у вас хранятся важные документы?

Господин Шмидт раздраженно затряс головой.

— Женщина! Истинно сказано, что господь наградил вас всеми достоинствами, отобрав лишь одно — логику. Вы, наверное, полагаете, что борьба закончена и здесь, в Киеве, наступил вечный мир! Кто же убивает по ночам наших солдат? Кто поджигает военные склады? Если показать вам этих людей, вы не поверите — такие милые, добродушные люди. Я спрашиваю: что стоило вашим оборванцам проиграть? Вы говорили с одним из них во время перерыва… Как он ответил вам? Он стал играть еще лучше!

— Миленький, я говорила откровенно: этот юнец ревнует меня к вам… Помните, вы сказали, что вам очень нравится иметь соперника?..

Господин Шмидт рассердился:

— Соперник! Он не достоин чистить мои башмаки. Я позову его и прикажу натирать полы, и пусть он смотрит, как я целую вас…

Неля засмеялась.

— А если он вас… убьет?

Но господин Шмидт не понял шутки.

— В таком случае я прикажу привязать его вот к этой кушетке…

Неля окончательно развеселилась.

— Какой же вы жестокий! Но не довольно ли строгости и угроз? Я никогда не думала, что вы можете так трусить…

Господин Шмидт поднялся с кресла, медленно прошелся из угла в угол. Он был уязвлен насмешкой Нели. Он понимал, откуда появился у нее этот надменный тон. Сам всемогущий Эрлингер сидел с нею рядом, о чем-то спрашивал, чему-то улыбался. Возможно, они условились о встрече. Господин Шмидт не решался допытываться, так ли это. При одной мысли, что Неля, эта легкомысленная и мнительная девица, случайно подобранная им, ставшая его наложницей и содержанкой, могла заинтересовать самого оберфюрера, герр Шмидт сладко млел и готов был прощать ей колкости. Однако он считал необходимым разъяснить ей ситуацию, которая, если использовать ее без колебаний, еще могла принести ему, Шмидту, немалую выгоду.

Он заговорил вкрадчиво и мягко:

— Если я строг — это отеческое чувство. Странно, что вы не цените моего доверия. Что стоило бы мне выгнать этого влюбленного с завода. Но вы попросили, и я его оставил. Это значит, что я не допускаю какой-нибудь нескромной мысли о вас… Удивительное дело, как в этом городе, в этой навозной куче, я сумел разыскать бриллиант!

Неле нравились эти приступы нежности, временами находившие на толстяка, хотя она и угадывала в них фальшь. Но к мелкой, приторной фальши она привыкла уже давно; в ее представлении это и было «хорошим тоном». А «хорошему тону», как и немецкому языку, и музыке, ее с детства обучала маменька, считавшая себя аристократкой.

Еще посещая начальную школу, Неля поняла, что вокруг нее независимо существуют два мира: первый — это мир большого города, заводов, колхозов, кораблей на Днепре, каких-то больших забот, которыми постоянно живут все люди, больших печалей, надежд и радостей, что как-то неуловимо роднили всех этих людей. И другой — маленький мир их квартиры, которую маменька, любившая выражаться оригинально, называла «оазисом в пустыне». Здесь тяжело громоздился огромный буфет, когда-то принадлежавший, как уверяла маменька, «самому миллионеру-сахарозаводчику Бродскому». Темная картина в бронзовой раме когда-то украшала покои «самого Фундуклея!» Довольно бесстыдная скульптура, изображавшая спящего фавна, вызывала неизменные восторги маменьки: оказывается, этот фавн был доставлен из Парижа! Кошечки, слоники, бархатные подушечки, стулья с кривыми, как у таксы, ногами, медвежья шкура (память о беспутном папаше-меховщике), старинный купеческий ларец, замысловатые подсвечники, золоченая клетка без попугая — все имело свою родословную, все принадлежало каким-то графам, княгиням и князьям. На тахте обычно был свален ворох старых журналов, в большинстве парижских и венских, с изображением полуобнаженных дам на обложках, в замысловатых шляпах, с талией, как у осы. Примус, кастрюли и старое корыто являли собой кричащий контраст в этом «оазисе», и маменька маскировала их ширмой, кстати тоже привезенной кем-то из Японии. Ширма была топорной работы, и вряд ли стоило везти за тысячи километров эти плохо оструганные доски, но хозяйка не переставала умиляться столь редкостной вещью: «Из самой Японии! Оттуда, где сверкает волшебная Фудзияма. В наших комиссионных магазинах ничего подобного не найдешь… Не правда ли, оригинально — вот эти трещины, эти сучки?»

Среди населения этого старого дома (некогда он принадлежал «миллионщику» Чоколову), среди рабочих, служащих, пенсионеров, студентов и сама хозяйка была похожа на сучок; в душе она презирала и труд, и заботы, и маленькие радости соседей.

— Эти люди привыкли думать только о картофеле и хлебе, — говорила она снисходительно. — Они никогда нас, Нелечка, не поймут!

Маменька вся была в прошлом, и соседи неспроста прозвали ее «мадам Нафталин». Впрочем, соседи, сами того не понимая, служили средством к ее существованию: она имела коммерческие связи и ловко доставала дефицитные товары. Соседи переплачивали ей сотни рублей, и, привлекая в свидетели только Нелечку, она потешалась над ними. С малых лет она прививала дочери хищные инстинкты; вместе они выходили в город, как выходят на охоту. Полем их деятельности были магазины, скупочные пункты, толкучка, квартирные явки маклеров. Неля вскоре постигла премудрость притворства, барышничества, мелкого обмана, фальшь «хорошего тона» и подчеркнуто элегантных манер.

Маменька презирала все современное: театры, кино, газеты, радиопередачи, одежду публики, интересы окружавших ее людей. Она ела взращенный колхозами хлеб и с насмешкой произносила слово колхозник. Видя, как в стужу, в мороз и метель рабочие трудятся на лесах новостроек, она говорила с едкой иронией: «Темпы!» Бабушка Нели была в прошлом крупной собственницей, имела с десяток собственных домов, ездила в Ниццу, Баден-Баден и брала с собой дочь. Маменька унаследовала от нее неистребимую уверенность в своем превосходстве над окружающими.

Странно, что и Неле передалось это высокомерие. Она не выказывала его открыто, но сверстницы угадывали ее нелюдимый внутренний мирок. Неля мечтала стать киноактрисой, она была красива. Но на студии ее забраковали. Она обиделась и вместе с маменькой ругала советские порядки.

— Ах, если бы ты попала в Париж! — мечтательно говорила маменька, и Неля верила, что уж там ее наверняка оценили бы.

Так как надежда стать кинозвездой не осуществилась, Неля устроилась продавщицей в комиссионный магазин и, помня уроки маменьки, тайно совершала прибыльные сделки. Она почти не знала, что происходит в мире; единственное, что ее волновало, тревожило, вызывало бессонницу по ночам, — «сенсации» заграничных журналов мод. Ей нравилось посещать стадион, — пожалуй, потому, что здесь не гасили свет, как в кино или театре, и, когда она проходила по нижней дорожке или прогуливалась по аллеям, на нее смотрели сотни людей.

Ярослав Корж, знаменитый центральный нападающий киевской футбольной команды, познакомился с Нелей незадолго до начала войны. Уже через несколько дней после знакомства он заговорил с нею о своем одиночестве и о желании иметь друга. К его изумлению, Неля только посмеялась. Она сказала, что для нее он слишком знаменит. Человек недалекий и самовлюбленный, Корж сначала поверил ее смущению, однако и в личной жизни Неля была коммерсанткой, и ее лишь забавляли пылкие ухаживания этого красивого спортсмена, обычно болтавшего всякий вздор.

Скучной и серой казалась Неле окружающая жизнь потому, что она не имела в ней своего места, да и не искала его. Она была чужой в среде знакомых, и только умение лукавить не раз спасало ее от полного одиночества. Нет ничего удивительного в том, что уже в первые дни оккупации Киева Неля завязала знакомства с оккупантами, тем более что она неплохо владела немецким языком — многолетние занятия с частным преподавателем не прошли даром. Ах, эти офицеры недавно побывали в Париже! У них такие утонченные манеры. Они щелкали перед нею каблуками и делали масленые глаза. Неля не оглядывалась на прошлое. Собственно, у нее и не было этого прошлого. Стараниями маменьки она росла, как красивый сорняк, накапливая ядовитые соки. Теперь ее вряд ли удержала бы и сама «мадам Нафталин». Впрочем, еще в первые дни войны маменька уехала с каким-то командировочным заготовителем, а младшая Корочкина стала «фрау Нелли». Она была расчетлива и сразу же нацелилась на богатство. Возраст и внешность господина Шмидта ее не интересовали. При более удобном случае его можно было заменить. А пока она была довольна своим положением чуть ли не хозяйки завода и строила на дальнейшее смелые планы. Конечно же, она уедет за границу. Она возьмет этого толстого немца в руки, сколотит состояние, станет хозяйкой своей судьбы. Поэтому советы и поучения, которые ей доводилось слышать от господина Шмидта, казались ей достойными внимания: пусть поучает, быть может, ей будет легче справиться с ним. Вот и сейчас, воркуя и посмеиваясь, господин Шмидт развивал перед нею свои планы.

— Ах, извините, дорогой, я прослушала… Вы говорили, что вся наша команда — коммунисты? Откуда вы это взяли? Ну, что за блажь!

Господин Шмидт был терпелив; он снова уселся в кресло и заговорил отчетливо, неторопливо, время от времени взмахивая трубкой и как бы ставя ею точку в конце фразы.

— Вы не знаете, что сказал господин Радомский?

Он замялся. Неля спросила очень тихо:

— Что?

— Что это скрытые чекисты и коммунисты.

— А доказательства?

— Их нужно придумать.

Он больше не улыбался, он смотрел на Нелю холодным, оценивающим взглядом, и дряблую щеку его подергивал тик.

Неля не успела ответить — дверь приоткрылась, и худенькая молчаливая служанка положила на стол газеты и письмо.

— Я говорила, нужно сначала постучать, чертова баба! — резко выкрикнула Неля. Господин Шмидт взглянул на конверт и удивленно пожал плечами.

— Кому-то известен этот ваш адрес? Довольно странно…

Неля удивилась еще больше.

— Я никому не давала адреса. Дайте письмо!

С интересом и нетерпением она распечатала конверт. В нем оказалось несколько вырезок из немецких газет и одна из украинской, издававшейся оккупационными властями в Киеве. Фотографы в день матча не напрасно метались по стадиону — они запечатлели самый трогательный момент: капитан «Люфтваффе» целует руку Неле.

В длинной подтекстовке сообщалось:

«Эта юная украинка восторженно встретила друзей из Великой Германии. Сотни юношей и девушек Киева так же встречали победителей. Посмотрите на трибуны: все рукоплещут команде „Люфтваффе“. Неля Корочкина заметно смущена — она не ожидала, что ее подарок, букет цветов, которые она любовно взрастила в собственном саду, будет принят с такой волнующей признательностью».

Далее сообщалось, что Неля — дочь интеллигентных родителей, пострадавших от произвола Советов, что ее заветная мечта — побывать в Германии, чтобы приобщиться к арийской культуре, и т. д.

Трибуны были засняты в тот момент, когда злополучный Краус вынимал из сетки очередной мяч.

— Обратите внимание, милый! — радостно воскликнула Неля, бережно раскладывая перед собой вырезки. — Как это любезно с их стороны — прислать мне фотографии. Я очень хорошо вышла, особенно здесь в профиль…

Только теперь меж вырезками она заметила записку. Размашистым почерком неизвестный писал:

«Это очень хорошо, фрау, что твоя фотография напечатана в газетах. Теперь все киевляне будут знать тебя, продажная душонка, в лицо. Гестапо расстреливает ни в чем неповинных людей, а ты преподносишь, мерзавка, этим палачам цветы! Нет, киевляне не простят тебе. Они плюют в твою накрашенную морду!»

Газетные вырезки выпали из рук Нели. Она растерянно оглянулась на шефа. Молча, сосредоточенно он просмотрел фотографии, выслушал записку. Она ожидала утешения, беспечной шутки. Но господин Шмидт нахмурился и до хруста сжал кулаки.

— Уверен, что это их работа! Кто еще знает твой новый адрес? Кто мог обидеться из-за какого-то букета цветов? Господин Радомский был прав: с ними надо кончать.

Неля, казалось, нисколько не вникала в смысл этих слов; глаза ее были широко открыты, подбородок отвис, кожа лица стала дряблой. Господин Шмидт невольно подумал: как быстро может улетучиваться красота!

— Что же теперь делать? — спросила она чуть слышно. — Куда мне деваться? Миленький, это очень опасная угроза? А?

— Очень опасная, милочка. Нам нужно уехать. Да, мы уедем на Запад, очень далеко!

Неля вскочила с кушетки, торопливо собрала газетные вырезки, хотела куда-то их спрятать, но, словно испугавшись, скомкала и бросила под стол.

— Только не нужно медлить! Чем скорее, тем лучше. Ты прав: это, конечно, их работа! Но, возможно, письмо написали их родные или друзья. Значит, все эти Русевичи и Кузенко успели разнести обо мне слух. Я замечала, они смотрели на меня со злобой. Какая неблагодарность! Ведь я могла бы вышвырнуть их отсюда в два счета.

Господин Шмидт погладил ее руку, мягко, но повелительно усадил напротив себя.

— Мы не можем бежать сейчас. Бросить все и бежать было бы очень глупо. Я представляю Киев, милочка, будто большой костер: все здесь горит — и люди сгорают, и вещи. Но каждый лишний день — это прибыль. Я выхватываю деньги из огня. Мы уедем, когда это пламя станет совсем нестерпимым. А пока для нас важен каждый выигранный день. Пусть господин Радомский будет нами доволен. Пусть будет доволен и господин Эрлингер. Их доверие к нам — это очень важное дело. Это, скажу без преувеличения, крупный банковский чек. Ну что же, мы заменим бригаду грузчиков — и только. Довольно с меня футболистов! Пусть ими занимается сам оберфюрер. Так или иначе, он обязательно ими займется. Такого унижения немцев, которое было допущено на стадионе, он не простит!

Но Неля не могла не заметить, что шеф чего-то недосказал.

— Вы говорите, что господин Эрлингер может быть нами доволен? — спросила она.

Господин Шмидт наклонил голову.

— Конечно! Мы проявим бдительность, милочка, и заслужим похвалу. Теперь нам пригодится твой поклонник. Можешь его пригласить. Я буду в другой комнате, но ты ему скажешь, что я уехал в город. Он знает все секреты команды. Эти секреты можешь узнать и ты…

Неля улыбнулась, — наконец, она поняла.

— Ты умница, мой родной! Все же какой вы умный человек… — добавила она после паузы.

* * *

Когда молчаливая худенькая служанка подошла к грузчикам и спросила Коржа, он сразу понял, что это посланница от Нели. Он сбросил мешковину, отряхнулся, вытер платком вспотевшее лицо. Зеркальце всегда было при нем, и он оценивающе взглянул на себя, взъерошил и оправил кудрявый чуб.

Кузенко работал рядом с ним, равняя штабель мешков с мукой.

— Парень что надо, — заметил он шутливо.

Корж усмехнулся и подмигнул себе в зеркальце.

— Как-нибудь…

Он бодро направился к дому хозяина, поглядывая на окна его квартиры, расположенной рядом с конторой, во втором этаже.

— Будь очень осторожен, очень! — успел сказать Кузенко, но Корж, казалось, не слышал. Он важно шагал рядом со служанкой, снисходительно поглядывая на нее через плечо. Возможно, она сказала ему что-то неожиданное и важное: Кузенко приметил, как резко, словно бы испуганно, Корж остановился у крыльца, попятился, видимо намереваясь вернуться, однако не вернулся, только махнул рукой и взошел на крылечко.

Неожиданно для Нели разговор с Коржем был натянутым и кратким. Он вошел в комнату и остановился у порога, не заметив ее жеста, которым она указала на ближайший стул.

— Ты звала меня? — спросил он негромко, исподлобья оглядывая комнату, загроможденную разнообразной мебелью. — Вот, я пришел.

Она сидела за маленьким туалетным столиком, держа на коленях золоченый альбом.

— Садись. Странно… Что ты стесняешься? Не беспокойся, хозяина нет дома — он сказал, что будет лишь к вечеру. Ну что ты упираешься? Садись!

Корж присел на мягкий стул и снял фуражку. Некоторое время они молчали. Это молчание становилось неловким. Наконец Неля рассмеялась и лукаво прищурила глаза.

— Сегодня ты выглядишь необычно: тихий, даже робкий. Таким ли ты был, неотразимый молодой человек! Между прочим, тебе она идет, эта робость — для разнообразия. Но я все понимаю: ты, конечно, уже жалеешь о том, что произошло?

— Я не знаю, что произошло, — сказал Корж.

Неля капризно вздернула брови и глянула на него строже.

— Не притворяйся. Ты должен был слушаться меня. А теперь ты, наверное, думаешь: игра закончена и все забыто?

Она наклонилась, внимательно заглянув ему в глаза, прикоснулась рукой к его колену.

— Не подумай, что я позвала тебя, чтобы упрекать. Если бы ты был для меня безразличен, я забыла бы, Славик, твое имя. Сердцу, как говорится, не прикажешь. Я беспокоюсь за тебя.

— Спасибо, — сказал Корж, вставая. — Ты нехорошо это придумала — пригласила меня, когда господина Шмидта нет дома.

Неля всплеснула руками.

— Он боится! Вот уж чего не ожидала…

— Нет, я не боюсь — просто не хочу недоразумений. Кажется, это все, и я могу уйти?

— Глупый! Ты ничего не понял. Я хочу выручить тебя в трудную минуту. Во-первых, дай слово, что будешь молчать…

— А что за секреты?

— Я говорю, дай слово.

— Хорошо, даю. А во-вторых?

— А, во-вторых, для того, чтобы я могла тебя защищать, мне нужна уверенность, что ты ко всей этой истории непричастен. Ну, не разыгрывай из себя наивного ребенка. Ты знаешь, о какой «истории» я говорю. Откуда появились красные майки? Кто запретил команде новое приветствие? Кто у вас главный заправила и почему все другие боятся его? Нет, это не допрос — ты ведь можешь довериться мне как другу. У меня есть связи, и я отстою тебя, но мне нужны факты, понимаешь?

Корж понимал: это был допрос, к тому же неуклюжий и наглый. Как ни подготовили его последние события, все же этот новый облик, в котором он увидел Нелю, был для него неожиданным.

— Я ничего не знаю, — сказал он.

— Как! Разве ты глухой? Разве ты не слышишь, о чем говорят Русевич и Кузенко? Или, может быть, ты скажешь, что они рады приходу немцев?

— Скажи мне, Неля, — спросил он неожиданно для самого себя. — Ты служишь у них?

Она спохватилась:

— Служу? У кого?

— В гестапо…

Неля расхохоталась.

— Болван! Теперь я узнаю тебя, Славик. Когда же ты поймешь простую истину, что голова дана тебе, спортсмену, не только для игры в футбол — ею нужно и думать!

Он не обиделся, теперь он подумал о том, что с этой «девицей из комиссионки», как называл ее Русевич, нужно быть очень осторожным. Что ей надо? Он сказал:

— Откуда мне знать, что у каждого из них на душе? В команде о политике не говорят. После смены они куда-то уходят. С кем они встречаются в городе, я не знаю. Почему-то меня они остерегаются, а навязываться в компанию я не могу.

— Ты должен узнать, — где они бывают. Иди после работы с ними, не прогонят.

— Мне это неудобно, Неля…

— Мне тоже многое неудобно. Все же я хочу сделать все возможное для тебя.

И вдруг Корж заговорил отчетливо и громко:

— Хорошо. Я постараюсь. А что касается господина Шмидта, я хотел бы, чтобы ты знала мое отношение к нему. Что он еще лучший среди них. Все же он приютил нашу команду.

Эти слова и тон, каким произнес их Корж, немало озадачили Нелю. «Похоже, — думала она, — что мой недоразвитый красавчик заранее готовился к этой декламации».

Она не знала, что молчаливая служанка успела шепнуть Коржу два слова. Что побудило служанку на этот поступок? Возможно, ей стало жаль кудрявого паренька. И, разговаривая с Нелей, Корж знал, что в соседней комнате находится шеф с охранником.

На дворе Коржа обступили грузчики, и Свиридов спросил:

— Зачем вызывали. Небось… она?

Корж мог бы сказать, что Неля вызвала его для допроса, что она требовала фактов, которые позволят обвинить команду в тайной патриотической деятельности, что эта «девица из комиссионки» в сговоре с шефом готовила против команды какую-то опасную провокацию.

Однако он не сказал об этом ни слова, и не потому, что дал обещание молчать. Он боялся насмешек. Еще вчера он яростно защищал Нелю, как же теперь он смог бы ее обвинить! Пожалуй, он обвинил бы этим самого себя, а такого признания его самолюбие не допускало.

Так он предал своих товарищей. Он не писал на них доноса, никого не оговаривал, не обвинял. Он только промолчал, усмехнувшись и дав понять, будто его вызывали по «личному делу».

Но это было предательство, так как он скрыл опасность.

* * *

Инспектор пожарной охраны появился на заводе перед обеденным перерывом. Охранник удивился самоуверенности этого молодого человека, который не попросил — скорее приказал позвать хозяина и, заметив, что один из грузчиков курил, набросился на него с кулаками.

Пока охранник поднимался в квартиру шефа, инспектор поучал грузчиков противопожарным азам; правда, он беседовал только с тремя, отозвав их в сторонку, — с Кузенко, Свиридовым и Русевичем, — но слово «пожар» в их разговоре действительно было произнесено не раз. Выслушав план побега, Кузенко предложил, что уйдет последним и подожжет хлебозавод. Предложение было заманчивым и смелым — продукция завода поступала только в магазины для военных, однако идею Кузенко пришлось отклонить, так как пожар всколыхнул бы гестапо, и полицию, и все войска противника, расквартированные в городе. Шансы на успешное бегство были бы значительно снижены.

План Дремина был прост и потому обсуждался недолго. В одну из ближайших ночей все должны были собраться на барже № 7, что стояла напротив мельницы на Подоле. Товарищи Дремина узнали, что через два-три дня эта баржа должна была отправиться вверх по Десне порожняком. Минута времени, которую выкроил для этого разговора Дремин, была на исходе. Он спросил:

— Вы готовы?

— Готовы, — сказал Кузенко. — Следует точно договориться, где мы соберемся на Подоле. Хорошо, если бы кто-нибудь из наших побывал у твоих друзей. Но не подумай, будто мы тебе не верим. Так будет проще, Николай.

Дремин согласился.

— Пожалуй, так будет проще. Шеф отпускает вас по вечерам?

— Вчера нас привели под конвоем. Не знаем, отпустит ли сегодня.

— Я постараюсь увести кого-нибудь из вас. А теперь внимание — шеф!

И неожиданно Дремина словно подменили: он резко оттолкнул Кузенко, вырвал у него сигарету и, швырнув ее на землю, растоптал каблуком.

— Безобразие! Курить на заводе! Да разве вы не знаете, что мучная пыль может вспыхнуть и взрывом все тут разнесет?! Я этого больше не позволю, я наложу штраф.

Он повернулся и решительно зашагал к шефу, потрясая над головой какой-то книжонкой.

Объяснение инспектора с господином Шмидтом было необычайно скандальным. Дремин громко цитировал противопожарные инструкции, ругал грузчиков, которые позволяют недопустимую вольность — курить на работе, грозился штрафом и доносом в комендатуру.

Сначала господин Шмидт проявил выдержку. Он даже проверил документы гостя.

Потом он, в свою очередь, завизжал на инспектора и затопал ногами, обвиняя пожарную охрану в преступной бездеятельности.

Охранник еле успевал переводить.

— Майн готт! — кричал шеф, грозно надвигаясь на Дремина. — Вас нужно всех уничтожить! Я написал вам десяток писем и не получил ответа. Где я возьму пожарную помпу?! Где мне купить пожарный шланг?!

Дремин не растерялся — он подтащил хозяина к рассохшейся пожарной бочке, потом указал на штабеля дров в жилом бараке, потом ринулся к гаражу.

— Бензин! — кричал он испуганно и снова грозился книжкой. — Кто вам позволил хранить здесь горючее?! Да знаете вы, что это такое? Это преступление, господин Шмидт!

Ругаясь, они ушли в контору, и озадаченный Свиридов встревоженно шепнул Русевичу:

— Я ничего не понимаю. Если он действительно инспектор… В общем, как бы мы не влипли, Коля.

— Просто он хорошо играет свою роль.

— Нужно быть осторожными, Николай. Ты сам об этом часто напоминаешь.

— Я думаю, мы достаточно осторожны, — сказал Русевич. — Мы не пойдем вслепую. Кто-то из нас побывает у его друзей. Что касается меня, я верю каждому его слову. Мы вместе лежали в окопе. Благодаря ему я остался жив. Разве этого мало, чтобы верить?

— Да, — согласился капитан. — Этого достаточно.

В конторе Дремин пробыл не менее часа и возвратился на заводской двор в сопровождении шефа, раскуривая огромную сигару. По-видимому, они достигли мирного решения, и оба были довольны. Странно было видеть их, весело беседующими у крылечка, слышать, как Дремин смеется остротам шефа, а тот, заметно поощренный, что-то рассказывает о трудностях хозяйственных дел.

— Мне нужны будут два человека, — сказал инспектор, приближаясь к грузчикам и снова став строгим. — Кто из вас посильнее? Работа не легкая — нужно доставить пожарную помпу. Кто пойдет со мной?

Ни один из грузчиков не отозвался. Дремин оглянулся на шефа, и тот притворно вздохнул.

— Если работать — сильных среди них нет… Ну что же, возьмите кого-нибудь из пекарни. Там у меня крепкие люди.

Дремин усмехнулся.

— Так это же, кажется, бывшие спортсмены? Кому как не им тяжести таскать, — он указал на Русевича, потом на Климко. — Ты пойдешь со мной и ты… Обещаю дать на сигареты. Согласны?

Климко и Русевич молча сняли с плечей мешковины, отошли в сторону, вопросительно взглянули на шефа.

— Не следует их баловать, — сказал шеф. — Обойдется без премии. Не забудьте и шланг. Обязательно длинный.

— Я помню, — весело отозвался Дремин. — Все будет исполнено.

У ворот он помахал шефу рукой.

* * *

Охотники уверяют, что хищный зверь обычно избирает себе потайную тропинку. По этой тропинке ходит только он.

Эдуард Кухар внешне нисколько не был похож на хищника. У него были мягкие, сдержанные манеры, вызывающая доверие улыбка, самая заурядная внешность, не лишенная приятных черт. Профсоюзный активист в недавнем прошлом, он много занимался вопросами помощи пенсионерам, особенно тем, кто ранее занимался спортом, — борцам, боксерам, планеристам, игрокам футбольных команд. Многие удивлялись, как он ухитрялся открывать этих скромных людей, разыскивая их то в глухих деревнях, то в рабочих поселках, то на железнодорожных станциях и разъездах. Отмечая заслуги своих подопечных в развитии отечественного спорта, он произносил такие трогательные речи, что сами ветераны подчас удивлялись своим заслугам.

Кухара знали как человека в высшей степени отзывчивого, беспокойного, не дорожившего своим временем ради нужд и запросов почти незнакомых ему людей. Он постоянно добивался пенсий, курортных путевок, единовременных пособий то знаменитому (в прошлом) гиревику, то пловцу, то мастеру ракетки, то участнику первых автомобильных гонок. Он посещал старых и молодых спортсменов на квартирах, на производстве, подолгу беседовал с ними, участливо вникая в их быт.

За полтора предвоенных года, которые он прожил в Киеве, он узнал очень многих людей, их достоинства и недостатки.

«Новый порядок», установленный в Киеве оккупантами, казалось мало затронул Кухара — по-прежнему он путешествовал с квартиры на квартиру, выслушивал жалобы, поругивал немцев, обещал помочь.

Многие из его подопечных бесследно исчезли в застенках гестапо уже в первые дни оккупации Киева. На их квартиры он больше не являлся. Просто он позабыл эти адреса.

Темной дождливой ночью на далекой окраине города, когда неутомимый ходатай возвращался с очередного визита, один из его неблагодарных подопечных попытался взять его «на мушку». Пуля пробила воротник плаща, но темнота уберегла Кухара от расплаты.

Он мог бы уже сменить свою штатскую одежду на офицерский мундир — его длительной тайной деятельностью в Киеве гестапо было довольно. Но Кухар считал, что конец маскарада для него еще не наступил: в его записной книжке еще оставались десятки адресов.

Он избирал в городе свои тайные тропинки, навещая старых кадровиков «Ленкузни», «Арсенала», депо, избегая лишь той далекой окраины, где ему довелось пережить несколько очень неприятных минут.

Одна из таких тропинок вела к хлебозаводу. Здесь он мог действовать открыто, защищая своих друзей-спортсменов от произвола хозяина. Именно этим стремлением облегчить их судьбу он объяснял им свои посещения господина Шмидта. Следует заметить, что визиты Кухара к шефу не были безрезультатны: дважды после его посещений господин Шмидт раскошеливался на хороший обед для бригады грузчиков.

Еще в те дни, когда на хлебозаводе была организована футбольная команда, Кухар задумался над этим фактом. Если даже команду объединяли только спортивные интересы, все же она представляла из себя пусть небольшой, однако уже давно сплоченный коллектив советских людей. Не могло быть, думал он, чтобы этот коллектив спортсменов, бывших красноармейцев совершенно устранился от событий, которыми жил Киев, — от его тайной, а подчас явно отчаянной и мужественной борьбы. Дальнейшие наблюдения все больше убеждали его, что он не ошибся. Когда он настойчиво советовал команде проиграть «Люфтваффе» или, в крайнем случае, свести игру вничью, он проверял свои подозрения. Победа киевлян и демонстрация на стадионе окончательно уверили его, что командой руководит какая-то организующая сила. Для Кухара было бы большим просчетом, если бы теперь он показал себя ротозеем, если бы позволил кому-то другому перехватить факты и без него разоблачить этих скрытых ненавистников нового порядка. Он не сомневался, что сам Эрлингер, которого в день матча он видел на стадионе, был бы благодарен ему за доказательства преступного заговора киевских спортсменов. Кухар был опытным шпиком — он подумал о том, что теперь, после матча, киевское партизанское подполье должно было проявить внимание к этой группе, продемонстрировавшей на стадионе подлинное мужество. Вот почему, направляясь к заводу и заметив у ворот Русевича, Климко и неизвестного третьего человека, он сразу же заинтересовался неизвестным, но постарался скрыть свой интерес к нему.

— Коля! — закричал Кухар удивленно и радостно, маша Русевичу кепкой и ускоряя шаг. — А я-то думал, что успею как раз к обеденному перерыву. Куда вы направляетесь? Шеф отпустил вас домой?

Русевич нисколько не обрадовался этой встрече, в слащавом добродушии Кухара он давно уже угадывал фальшь. Он не забыл о письме, которое этот болтун якобы получил из Одессы.

— Ты успел к перерыву, — сказал Николай. — Но что у тебя за привычка обниматься. Оставь.

Он отстранил руки Кухара, но тот, не смущаясь, обнял Климко.

— Друзья! Какая радость! Признаться, я очень переживал за вас. Но человек, вполне осведомленный сказал мне, что вы прощены. В самом деле, было бы очень странно, если бы вас наказали за победу. Ведь это же спортивная победа, не больше! Правда, венгры вели себя недостойно. Говорят, им готовится нахлобучка. Но и в этом вы, конечно, не виноваты: игра есть игра!

Он обернулся к Дремину, протянул руку:

— С кем имею честь?

— Просто пожарник, — сказал Николай.

— А, огненных дел мастеровой, — дружески улыбнулся Кухар. — У вас там подобраны отличные ребята. Кстати, я знаком с вашим начальником… Эх, запамятовал фамилию. Высокий такой, майор…

Взгляды их встретились, напряженные, вопрошающие. Дремин не видел улыбки Кухара, не заметил смешливых морщинок, собранных в уголках глаз. За этой открытой и ясной улыбкой, в настороженной неподвижности зрачков Дремин прочитал ответ на свой вопрос. Прочитал, но не испугался.

— Видите ли, — мягко сказал он, — не знаю, как вас величают, наша охрана военизированная. Порядки строгие. Поэтому я не имею права назвать фамилию нашего начальника.

— О, да вы примерный служака! — засмеялся Кухар. — Правильно. Порядок нельзя нарушать. А сейчас по делам пожарной службы? Ладно, не спрашиваю. Поскорее возвращайтесь, Русевич, я вытребую у шефа для вас праздничный обед.

Он снова взметнул кепкой и зашагал к заводским воротам. Дремин озабоченно посмотрел ему вслед.

— Кто такой? Какие у него на заводе заботы?

— Я сам хотел бы знать, кто он такой, — сказал Алеша. — До войны занимался физкультурными делами от профсоюзов. Был активистом. И сейчас активист. А что он у немцев делает — непонятно. Кажется, организует физкультурников…

Дремин нервно скомкал сигарету:

— По-моему, это шпик. Плохо, если он к вам шляется. Глаза у него гадючьи. Смеется, болтает, а глаза совсем другое говорят.

— Я про него одно могу сказать, — заметил Русевич, — неискренний, фальшивый человек.

— Ладно, — займемся своими делами, — сказал Дремин. — Хотелось бы мне знать, ребята, сколько у нас времени осталось? Что-то готовится. Я это по вашему шефу чую. О вас я нарочно ни слова у него не спросил, но вот одна подробность: у него список рабочих под стеклом на столе. Каждая бригада в отдельности. Почему-то список вашей бригады красным карандашом перечеркнут. Может, случайно? Нет, вряд ли. Одного я опасаюсь: успеем ли мы уйти? Баржа отправляется через два дня. Это совершенно точно, у нас на пристани имеются свои люди. Поскольку она пойдет без груза, солдат на ней не будет. Случай редкий — команда буксирного катера тоже из наших. Под Остром, вблизи Переправы, вас будет ждать человек. Туда уже отбыл наш посыльный. Теперь — какие же в городе у нас дела? Во-первых, навестите своих знакомых, а у кого имеются — родных. Нужно предупредить их, но очень осторожно, что немцы будут вас искать. Я думаю, обязательно будут. Пусть родственники позаботятся о себе. Во-вторых, завтра, Русевич, ты пойдешь на Подол. Я дам тебе адрес наших. Нужно, чтобы кто-то из вас встретился с нашим командиром. Потом по этому адресу ты приведешь ребят…

— Как, разве ты не будешь с нами? — спросил Климко.

— Буду, конечно. Только с завода я уйду последним. Тут вы со мной не спорьте — это мой долг, — он засмеялся, хлопнул Русевича по плечу. — А теперь спешим. Я ведь обязан доставить шефу ручную пожарную помпу. Другими словами, должен ее где-то украсть. Он даже аванс мне предлагал, этот честный коммерсант. Пришлось пообещать, но от аванса я отказался. Сейчас мы и топаем за этой помпой, а только я не знаю, где ее взять…

— Кажется, есть на стадионе, — сказал Климко.

— Ну и пускай себе стоит. Нам важно время выгадать и чтобы вы свободными от работы были. Шефу скажем, что, мол, нашли, только частей не хватает, а пока шланг придется ему принести. Шланг я имею на примете. Когда вы уйдете, ребята, на Десну, пускай он из этого шланга охлаждается…

Русевич слегка оперся рукой о его плечо:

— Узнаю тебя, Коля.

* * *

Эдуард Кухар застал господина Шмидта за обедом.

— Вот кстати! — закричал шеф, указывая гостю на стул. — Сегодня у нас очень неважное настроение.

Кухар снял фуражку, поцеловал руку Неле.

— Вы чем-то озабочены? Боже, на вас нет лица! Кто посмел вас обидеть, мой ангел? Укажите мне этого человека, и я немедленно вызову его на дуэль.

Шеф кивнул служанке, и та вышла из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь.

— История неприятная, — сказал шеф, придвигая Кухару тарелку и наливая бокал вина. — Вот, полюбуйтесь…

Он достал из кармана газетную вырезку и анонимное письмо, разгладил его на ладони.

— Неля погорячилась. Не нужно было комкать этот документ. Я думаю, он может еще пригодиться.

Прикусив губу и хмуря брови, Кухар прочитал письмо, аккуратно сложил его и спрятал в бумажник.

— Оно мне понадобится, — сказал он. — Я постараюсь разыскать автора… Милая Неля, я обещаю вам свою защиту. Не думайте, что это пустые слова.

Неля благодарно улыбнулась.

— Она полагает, что это работа наших грузчиков, — сказал шеф. — Возможно, их родственников или знакомых.

Кухар медленно пил вино. Он не спешил выносить свое заключение. Выбрав пирожное, он слизал с него крем, налил еще вина, закусил.

— Зачем приходил к вам пожарник? — неожиданно спросил он шефа.

— Это обычный надзор. Не подумайте, что я так прост. Я проверил его документы — они в порядке.

— Он кажется мне подозрительным, — сказал Кухар. — Много самоуверенности. Для пожарника — слишком много. Правда, он не знал, кто с ним говорит.

Шеф откинулся на спинку стула и насмешливо прищурил глаза:

— Вы напоминаете мне Шерлока Холмса. Тот обычно задавал самые неожиданные вопросы. Какое отношение может иметь к этой анонимке пожарник? По-моему, это вполне порядочный человек. Он обещал мне оказать услугу и даже отказался взять аванс.

Кухар насторожился:

— Вот это и подозрительно. А какую услугу?

— Да так, чисто хозяйственный вопрос.

— Тем более подозрительно, — убежденно сказал Кухар. — Кто в наше время отказывается от денег! Надеюсь, вы запомнили его фамилию?

— Да, запомнил: пожарный инспектор — Андрей Иванович Петров.

Кухар торопливо достал блокнот и сделал запись.

— Сегодня я выясню, что это за инспектор. Одно условие: он, конечно, еще появится на заводе — не вздумайте проявить по отношению к нему подозрительность. Ни в коем случае, слышите? Полное доверие. Понятно?

Шеф передернул плечами и сказал строго:

— Вы требуете от меня лишнего, дорогой. Если на моем заводе появляется подозрительная личность, мой долг задержать ее и передать властям.

— Нет-нет! — почти закричал Кухар. — Позвольте это мне. Своей поспешностью вы можете испортить большое дело. Сначала я проверю, кто этот Петров, потом станет ясно, что нужно делать.

— Извольте, — согласился шеф. — Но я прошу проверить немедленно. Странно, что у меня не появилось таких подозрений. Ведь у меня есть опыт. Это не первая завоеванная страна, где я организую хозяйственную деятельность.

Кухар явно нервничал — он отказался от жаркого, отодвинул наполненный шефом бокал.

— Не будем медлить, — сказал он, вставая. — Я еще смогу застать начальника пожарной охраны.

Он вышел из квартиры, и, когда на лестнице затихли его шаги, шеф с необычной легкостью вскочил из-за стола и пристально уставился на Нелю.

— Вы поняли?

— Что?

— Этот голубчик хочет донести начальству, что у меня на заводе орудуют советские активисты. Он, Кухар, это увидел, а я проморгал. Он, Кухар, — умный, а я — простофиля, дурак! Что скажете вы на это? О чем я толкую вам с самого утра?

Выпрямившись у стола, Неля с усмешкой смотрела на шефа.

— Он ошибается, — медленно выговорила она, кривя губы. — Вы совсем не простофиля, мой дорогой.

Она неожиданно подбежала к телефону, схватила трубку и вызвала гестапо. Ей ответили, что ее могут принять немедленно и даже пришлют машину.

— Вы мне очень нравитесь в гневе, — тихо смеясь, проговорил шеф. — Право, в такую минуту вы истинная Немезида.

Неля не поняла комплимента. В ее альбоме, среди множества иностранных кинозвезд, такого имени не встречалось.

* * *

Расставшись с Дреминым, Климко и Русевич направились к брату Алеши — Григорию — домой. Теперь Григорий жил на улице Горького. Прежняя его квартира была опасна, в районе Новостроения его знали, пожалуй, все, и полицаи могли бы уличить его в обмане: чтобы спасти трех соседских ребят от мобилизации в Германию, он представал за них перед комиссией и получал освобождение по инвалидности. В доме на улице Горького знакомых у него не было; когда Алексей мог уходить после смены с завода, он ночевал на антресолях, и ему изредка удавалось даже слушать московское радио…

Таня встретила друзей у ворот.

— Боже, наконец-то! — обрадовалась она. — После матча наши ждали вас у стадиона до девяти часов, но вы не появились. Мы решили, что вас арестовали и увезли в черной машине.

Казалось, она не сразу рассмотрела наклейки на лицах Алексея и Николая.

— Ох и разукрасили вас проклятые! Это же избиение, а не игра!

— А что им оставалось делать? — молвил с усмешкой Алексей. — Это же «победители восточного фронта»!

Григория дома не оказалось; Таня сказала, что он разыскивал Алексея допоздна, а утром ушел на хлебозавод. Возможно, он решил навестить квартиры друзей Алеши и в этот час только добрался до завода.

Наскоро выпив чаю, Алексей и Русевич поспешили на антресоли, к радиоприемнику. На случай неожиданного визита Григорий устроил здесь специальную сигнализацию: если дверь открывалась, шпагат, протянутый снизу вверх и прикрепленный к спинке кровати, заставлял дребезжать ручной звонок. Русевич подивился изобретательности Григория и, неожиданно развеселившись, несколько раз проверил действие сигнала.

После долгой настройки им удалось поймать Москву — Московская радиостанция передавала лекцию о творчестве Чайковского. С увлечением диктор говорил о его вдохновенной музыке, о любви к русскому народу и русской природе, о чудесной силе его таланта. Климко и Русевич слушали, все больше изумляясь: в это суровое время смертельной борьбы Москва говорила о творчестве и вдохновении, о музыке, пленяющей сердца. Какую же нужно было иметь уверенность в победе и как безгранично любить жизнь, чтобы под бомбами врага восторгаться волшебными звуками баркароллы!

— Все же удивительно это и здорово! — смеясь, воскликнул Алексей. — Москва никогда не унывает. И как она помнит обо всем!

Русевич задумчиво смотрел на зеленый огонек приемника.

— Только закрыть глаза, Алеша, — и вот она — Красная площадь, синеватые ели у кремлевской стены… Там, за стеною, мне кажется, люди никогда не спят. Знают они, я в этом уверен, что в Киеве вчера произошло и что сегодня происходит. Знают, наверное, и день, когда будет изгнан отсюда последний оккупант. Но вспомни сегодняшнюю передачу из Берлина. Она по всему городу транслировалась. Ух, сколько визга, и крика, и угроз! А наши не отвечают — пустое, мол, занятие опровергать берлинских брехунов. Больше, мол, пользы уму и сердцу, если о Петре Ильиче Чайковском рассказать. Здорово! Представляешь, как бесится Геббельс? Вся его свистопляска, оказывается, ни к чему!

Они провели у приемника не менее двух часов, терпеливо ожидая сводку Совинформбюро, но так и не дождались: резко, отрывисто задребезжал звонок. Алексей быстро отключил приемник, поставил его под кровать. Через минуту снизу донеслись торопливые шаги. На антресоли, стуча протезом, тяжело поднимался Григорий.

— Ну, братцы, порадовали! Наконец-то пришли. Между прочим, я так и подумал, что вы уже здесь. Виделся со Свиридовым на заводе. Говорит, с надежным человеком ушли.

Он присел на кровать, порывисто перевел дыхание, устало опустил натруженные руки.

— Какую ночку мы пережили! Страх… Таня, конечно, рассказывала. А теперь, ребята, новое несчастье. У завода я встретил Веру Кондратьевну, мать Васьки. Бедная женщина, совсем она растерялась: парнишки до сих пор нет дома, как будто в воду канул — ни слуха, ни следа.

Русевич вскочил с табурета.

— Где же он?

— Не представляю…

— Что это может значить? — недоумевал Алексей, пытаясь найти свои шлепанцы. — А Вера Кондратьевна? Снова разыскивает?

— Нет, я привел ее к нам.

Когда они опустились вниз, Вера Кондратьевна сидела на кухне, маленькая, постаревшая, без кровинки в лице. Русевич растерялся, не зная, что ей сказать. Смутное, тяжелое предчувствие прокрадывалось в его душу. Он понял, что слова утешения были бы нелепы, и молча опустился на скамью. Множество предположений об исчезновении Васьки могли быть правдоподобными, и все же ни одно из них не давало ответа на вопрос, где он. Вера Кондратьевна заговорила первой:

— Котьки тоже нет дома, — сказала она. — Вместе ушли — и не вернулись.

— Вы были в полиции? — спросил Алексей.

Она устало махнула рукой:

— В полиции, в скорой помощи, в морге, даже в гестапо… Говорят — не видели и не слышали. Но ведь кто-то знает, кто-то должен знать!

Вера Кондратьевна ведала на заводе складом муки. Обычно она являлась на работу к шести часам утра, но сегодня, занятая розысками сына, опоздала. Не зная, что предпринять, она подстерегла у подъезда конторы Нелю и обратилась к ней:

— Мой единственный мальчик исчез… Вы женщина — и должны понять, что значит потерять сына. У вас есть знакомства, помогите мне!

Проходя мимо, Неля холодно взглянула на нее.

— Я не занимаюсь розысками малолетних.

— Но вы знаете моего Васю. Вы были к нему добры…

— О воспитании сына следовало подумать раньше, — сказала Неля. — Не умели воспитывать, пусть его воспитают без вас.

Уже отойдя, она оглянулась и крикнула:

— Между прочим, шеф очень недоволен вами. Приготовьтесь завтра сдать склад.

Эта новая беда не тронула, не могла тронуть Веру Кондратьевну. Она чувствовала приближавшуюся опасность, понимала, что тучи все больше сгущаются над Васей. Но у нее не хватало силы помешать сыну делать то, что он так хотел делать.

Мысленно перебирая все возможности поисков, Русевич вдруг вспомнил о капитане венгерской команды. «Что если разыскать Иштвана, — подумал он, — да разыскать и попросить у него помощи». Сначала эта мысль показалась ему наивной. Захочет ли Иштван ввязываться еще в одну историю? Однако, почему бы не попытать счастья. Николай решил посоветоваться с Алешей и указал ему глазами на дверь. Алексей понял и первый вышел в коридор. Стоило Русевичу назвать имя Иштвана, как Алеша схватил его за плечи и прошептал радостно:

— Идем…

Через несколько минут они уже спешили к столовой, где обычно обедали и ужинали венгерские офицеры. Поднявшись по улице Ленина, они прошли мимо ресторана; на его витрине красовалась надпись «Только для немцев»; из открытых окон, огражденных стальными сетками, доносилась музыка и синевато струился табачный дым.

— Помнишь, Коля, мы праздновали здесь твое тридцатилетие? — вдруг спросил Русевича Алексей.

Николай сокрушенно покачал головой:

— Разве?

— Неужели ты забыл?

— Нет. Разве все это было?

В памяти сохранилось о том вечере трогательное воспоминание. От него не веяло давностью, — казалось, что все это было несколько дней назад. В то утро Николай встал очень рано, еще до восхода солнца и пошел на Сенной рынок, в пекарню, где работали знакомые кондитеры. Он встал за рабочий стол и сам приготовил торт, на котором выписал кремом футбольный мяч и над ним цифру «30». Помнится, даже старший мастер молвил одобрительно:

— Умелец!

Так, занятые воспоминаниями, они свернули на улицу Франко. Иштвана в столовой не оказалось. Молоденький венгерский офицер, знакомый Русевичу и Климко, кое-как объяснил им, что Иштван уже пообедал и отправился играть на биллиарде.

Объясняясь мимикой и жестами, он велел им подождать в сквере и скрылся за поворотом улицы.

Они присели на скамью. Алексей взглянул по привычке на руку, вздохнул и смущенно одернул рукав.

— Сколько на твоих часах? — насмешливо спросил Николай.

— Можешь справиться, Коля, у полицая в Борисполе… Хорошие были часы. Я беспокоюсь, как бы нас тут, в сквере, комендантский час не застукал.

— Подождем еще.

— Знаешь, что меня удивляет? — помолчав, сказал Климко. — Иштван хорошо знает русский язык. Откуда ему знать? Может, он «специально» изучал? Тогда это опасный экземпляр.

Николай одобрительно улыбнулся.

— Молодец, Алеша. Ты стал продумывать каждый шаг. Помню тебя совсем беззаботным пареньком. Но в отношении Иштвана у меня пока что не было сомнений. По-моему, этот человек не знает и не хочет знать ничего, кроме спорта. Что его к нам на завод привело? А что касается языка — особенно удивляться не приходится. Был у меня в Одессе хороший знакомый, моряк Дальнего плавания, штурман. Каких только стран он не повидал! Был в Уругвае, и в Гренландии, на Аляске и на Мадагаскаре, в Бразилии, в портах Европы и на Гаваях — и везде, говорит, доводилось слышать родную русскую речь. Лучше, говорит, музыки нет на свете, как слово родное русское услышать на чужбине, за тридевять земель от наших берегов. Мы ведь не капелька в море, Алеша, не горстка — махина! И сколько людей с семнадцатого года повернулись к нам лицом!

Климко настороженно прикоснулся к его руке:

— Кажется, Иштван и тот офицер…

На углу квартала, у столовой, остановились двое военных. По стройной фигуре Николай сразу узнал Иштвана. Капитан венгров похлопал маленького офицера по плечу и зашагал к скверу.

— Очень приятный встреч! — крикнул он издали, споткнувшись на ровной аллейке. — Я снова хотел прийти на завод, прощаться.

Он крепко потряс каждому из них руку, отряхнул китель, перепачканный пеплом сигареты, тяжело опустился на скамью. От него пахло вином и какими-то терпкими духами.

— Почему прощаться? — спросил Русевич. — Вы собираетесь уезжать?

Иштван вздохнул и опустил голову.

— Да, поскорее. Здесь тяжело. Почему — не знаю. Наверное, потому, что так Киев очень красивый. Вы бывал в музей? Представьте — прекрасная картина. Это — сам Рафаэль… Вдруг, представьте, по этой картина кто-то раз — топором! Зачем говорить… Лавра… Они взорвать собор, такой собор! Я имею возможность уехать.

— Мы только что говорили о вас, — сказал Климко. — Вы хорошо знаете русский.

Иштван встряхнулся и закивал головой:

— О, да! Предлагали стать переводчиком при штаб. Высокий карьера! Но я — спортсмен. Я учился говорить по-русски, когда был совсем маленький. Мой отец бывал в России, в плену. Это во время Австро-Венгерская империя, такой усатый, сердитый старичок Франц-Иосиф — император… Он послал моего отца воевать. Когда кончился плен, отец привез из Россия хороший, душевный песня. Он больше ничего не привез. Он полюбил Россия.

— Мы хотели видеть вас, капитан, чтобы рассказать о своем большом горе, — сказал Русевич. — Были у нас два маленьких друга. Это друзья всей команды, ну как бы приемные сыновья…

Смуглое лицо Иштвана стало серьезным и строгим, он сразу протрезвел.

Николай подробно рассказал о маленьких «завхозах» команды, о горе их матерей.

— Мы пришли к вам в трудную минуту, капитан. Где нам искать их? Дайте совет.

Иштван долго молчал, глядя на пустынную улицу и хмуря брови. Вдруг он закашлялся и вытер платком лицо:

— Вы называете это «трудная минута»? Вы, русские, умеет видеть чужое горе. Почему вы не подумайт о себе?

Резко поднявшись со скамьи, он спросил уже суховато:

— Где я могу видеть вас? Да, сегодня. Пусть это будет поздно вечером.

Климко дал ему свой адрес. Иштван повторил его, а потом записал в блокнот.

— Хорошо. Идете домой. У футболист, вы знаете сами, много знакомые. В Будапеште меня знает каждый дворник и каждый генерал… Здесь тоже. Ждите.

Возвращаясь на квартиру Григория, они зашли к Вере Кондратьевне домой. Мальчуган дома не появлялся. Дважды сюда приходила мать маленького Котьки — о нем тоже не было никаких вестей.

Забравшись к Григорию на антресоли, Алеша и Русевич попробовали было сыграть партию в шахматы, но игра не клеилась. Старые ходики на стене как-то особенно четко отсчитывали секунды. В квартире было так грустно и тихо, как бывает всегда, когда кого-нибудь безнадежно ждут. Вот ходики пробили девять часов. Потом, шумно вздохнув, ударили десять.

Иштван явился после одиннадцати, когда его уже не ждали, попросил воды, выпил не отрываясь большую кружку и устало сел на диван. В этот вечер ему пришлось основательно побегать, пока он не выяснил кое-что. Мальчики скоро будут дома. Их действительно задержали, так как стало известно, что один из них пробрался на крышу раздевалки и, возможно, подслушивал, о чем говорилось на совещании команды «Люфтваффе». Ничего толкового, впрочем, от сорванцов добиться не удалось, хотя их порядочно секли, особенно старшего.

— Мальчики скоро возвращаться, — заверил он. — Теперь, я думай, нужно заботиться о взрослые.

— Когда же они возвратятся? — допытывался Климко.

Иштван досадливо нахмурил брови:

— Два дня, три дня… Вам нужно думай о себе.

Он привстал с дивана, глянул на двери, на окна.

— Нас никто не подслушивает, — сказал Николай. — Все спят.

Иштван решительно тряхнул головой, вытянул руки, сжал кулаки:

— Русский говорят: двум смертям не бывай. Правильно! Однако печально… Вы говорят и так: береженого бог сторожит. Очень умно! Помните, я однажды говорить вам, что готов отправиться с такой команда, как ваша, ехать очень далеко. Эти слова сами явились, потом я много думать об эти свои слова. У меня в авиация есть большие друзья. Я могу отвезти вас в Будапешт! После Париж это лучший город в мире!

Русевич и Климко переглянулись: почему этот славный малый вдруг вздумал шутить? Но Иштван не улыбался.

— Я один из организатор венгерский футбол. Я веду переговор на самой деловой нога! У нас, в Венгрия, хороший футболист больше знаменитый, чем средний премьер-министр. Вас примут в наш лучший команд. Я доставляю вас в Будапешт, одеваю в элегантный костюм, плачу вам деньга. Американцы говорят «бизнес». Мы называем по-русски — «дело». Будем делать дело, иначе… Вы понимайт? Я не хочу это слово произносить.

— Сначала я подумал, господин Иштван, что вы шутите, — заметил Алексей.

Иштван разжал кулаки и протянул Русевичу руку:

— Решено?

— Я видел Париж, — сказал Русевич. — Допускаю, что Будапешт не менее красив. Но Киев — это Киев! Его не заменишь ни Парижем, ни Будапештом. — Николай приложил руку к груди. — Он здесь, понимаете, Иштван? А здесь ничего не заменишь…

Иштван не мог скрыть разочарования, вздохнул и развел руками:

— Правильно. Да. Все понятно.

Уже переступая порог, он обернулся и заговорил быстро, в волнении не находя точных слов:

— Не хочу гавкать, как черный ворон, но вы, русский и украинц, очень упрям. Скоро я лететь в Будапешт — или с вами, или без вами. Без вас — печально. Почему печально? Не только «бизнес»… Потому мог выручать — не сделал…

Русевич шагнул к двери и взял его руку.

— Мы будем помнить вас, Иштван…

— Долго ли? — чуть слышно проговорил Иштван. — Однако прощайте…

На лестничной площадке он еще помедлил две-три секунды, потом решительно прикрыл дверь — и шаги его застучали по лестнице.

Над городом уже спустилась синяя ночь, по цинковой крыше соседнего дома текли и струились звезды.

* * *

Утром Климко и Русевич встретились с Дреминым, как было условлено, у почтамта. Вид у Дремина был свежий и бодрый; по-видимому, он хорошо отоспался, не утруждая себя томительными сомнениями.

Весело поздоровавшись, он сказал:

— Итак, Алеша, мы отправляемся добывать пожарный шланг. Нужно же как-то оправдаться перед шефом. А ты, Николай, топай к моему другу — дяде Семену. Возможно, мне сообщат что-нибудь новое. Запомни адрес, только не вздумай записывать.

Николай трижды повторил название глухого переулка на Подоле, номер дома, фамилию хозяйки.

— Все сохраняй в памяти, — тихонько поучал Дремин. — У старушки на шее серенький, в кубиках, платок, на груди — крестик. Сказать ей нужно шесть слов: «Мать, привет вам от тети Дуни». Она спросит: «Ее не трясет малярия?» Ты ответишь: «Пока благополучно». Старушка очень гостеприимна, она нальет тебе горячего кипятку, конечно без сахару, даст один сухарь и, лишь когда ты закончишь подкрепляться, спросит, кого тебе. Скажи ей: «Малец послал меня к дяде Семену». Когда он выйдет к тебе и скажет: «Здоров, племянничек!» — можешь назвать себя и рассказать все подробно.

— Ну, в добрый час! — ласково сказал Дремин, отвечая на пожатие руки Николая. — Алешу я отправлю со шлангом на завод, а с тобой встречусь около почтамта. Даю два часа времени. Думаю, что этого вполне достаточно.

Русевич кивнул Алексею и зашагал знакомой дорогой в сторону Днепра.

Однако в назначенное время к почтамту он не явился.

Дремин успел прочитать на стенке газету, постоял в очереди за конвертом, купил зачем-то в киоске сапожный крем. У него было немного денег, но он не знал, что бы ему купить. Просто бродить у почтамта без дела становилось неприятно. Его не особенно беспокоило длительное отсутствие Русевича: если Николай обсуждал план побега, для этого нужно было время.

Но Русевич задержался на Подоле не потому, что пришлось вырабатывать различные варианты бегства из города. Все было обдумано и предусмотрено без него. Он задержался из-за Васьки.

Возвращаясь с Подола, он свернул на стадион и там увидел мальчика, стремительно бежавшего ему навстречу. Василий еще издали узнал Русевича и теперь от радости не помнил себя. Он схватил руку Николая и крепко прижался к ней лицом. Русевич не сразу узнал своего маленького друга; пытаясь поднять его голову и заглянуть в лицо, он ощутил на руке горячую слезу. Мальчик плакал. Он весь содрогался от рыданий и все крепче прижимался к Николаю. Наконец Русевичу удалось взглянуть ему в лицо — как он не узнал с первого взгляда эти светлые вихры волос, этот вздернутый носик, эту выгоревшую на солнце, упрямую бровь. У Николая было такое ощущение, словно в самое сердце ему плеснули кипятком.

— Васенька… Ты вернулся? А мама знает об этом?

Высвобождаясь из его рук и утирая слезы, Василий ответил тихо:

— Ее нету дома. Куда-то ушла. Я и подался на стадион. Сегодня же у вас должна быть тренировка. Только почему-то никого нет. Может, запретили?

Они поднялись по каменной лестнице в сквер, присели на скамейку.

— Тренировки сегодня не будет, — сказал Русевич, вглядываясь в исхудалое, бледное лицо мальчика. — Когда тебя выпустили, утром?

Васька еще раз шмыгнул носом, вытер ладонью глаза.

— Утречком… Высекли и выпустили, падлюки. А где дядя Кузенко?

— На заводе. Все на заводе.

Васька закусил губу, сосредоточенно сдвинул брови.

— Значит, гестапо что-то плохое задумало. Я думаю так, что вам надо бы убегать. Всей команде спрятаться надо бы…

— Почему? — удивленно спросил Русевич.

— Когда Котьку ремнем секли, он выл там, как наш Каштанка… А в это время вошел офицер важный и стал отчитывать полицая. По-русски говорил: чего вы, мол, шпингалетов схватили? Может, у вас на большее ума нет? Грудными младенцами занимаетесь, а красные агитаторы на свободе ходят — и снова будут устраивать на стадионе бунты…

Мальчик торопливо завернул рубашку и повернулся к Русевичу спиной. Николай увидел на худой костлявой спине кровавые полосы, — следы резиновой плети.

— А все-таки я не плакал… — говорил Василий, тяжело дыша. — Котька тот кричал как сумасшедший. А я показал им дулю, но, конечно, чтоб не заметили… Самое страшное было, когда они маму привели. Я голый перед следователем стоял — так мне стыдно было, а у мамы губы побелели…

— Когда же они привели маму? — изумился Русевич. — Я видел ее вчера.

— Утром она сама пришла. Допросилась…

Он снова заплакал, припав головой к спинке скамьи. Плакал он беззвучно, только резко проступавшие лопатки его то поднимались, то опускались.

Русевич положил руки на его щуплые плечи.

— Скажи мне, Васенька, ты знаешь, где твой отец?

— Маме сообщили — он погиб в Борщах. Это когда окружили Киев.

— Тогда считай теперь, что я твой отец. Ладно?

Васька быстро обернулся и растерянно посмотрел в лицо Русевичу широко открытыми глазами. Лицо его засияло улыбкой.

* * *

На завод Русевич и Дремин возвратились в полдень. У ворот сторож Евдоким поманил Русевича пальцем и, оглянувшись, сказал таинственно:

— За фравой машина приходила.

— Ну и что же? — спросил Русевич. — По просьбе шефа могли прислать.

Сторож нетерпеливо тряхнул рукой, снова оглянулся и зашептал будто с опаской:

— Главный интерес не в машине… Приметил я на заднем сидении — офицер. Гестаповец, видно, чин высокий. Сам знаешь, какие они, эти архаровцы — каждому тычут в морду пистолет. А тут, перед фравой, этаким чертенком заплясал… «Будем знакомы, — говорит. — Я очень рад, что вы позвонили». А дальше по-немецки забалакали. Я все думаю: почему это она позвонила ему? Куда это она с офицером помчалась?

— Спасибо, Евдоким, — сказал Русевич. — Правильно ты думаешь. Хорошего от нее не жди.

На заводском дворе бригада Свиридова разгружала семитонную машину. Русевич тоже набросил на плечи мешковину и взял пятипудовый куль муки. Он едва дотащил его до штабеля и, сбросив, облегченно вздохнул. Рядом с ним остановился Кузенко.

— Отойдем, Коля, в сторонку, перекурим… Между прочим, шеф вашей прогулкой доволен. Алеша притащил длиннейший шланг.

— «Инспектор» все может! — улыбнулся Русевич. — Если нужно, он и слона приведет из зоопарка!

Они отошли от машины, присели на бревно.

— Новости? — спросил Кузенко нетерпеливо. — Ты был у наших?

— Нас ждут этой ночью, — сказал Николай. — Уйдем двумя группами. Медлить больше нельзя.

Впервые за долгие месяцы плена Кузенко видел Николая таким оживленным.

— Значит, надежные ребята? — спросил он.

Русевич радостно улыбнулся.

— Народ правильный! Но посмотри на «инспектора»… Зачем это он собирает в кучу все пожарные бочки? А, понимаю, он скажет шефу, что теперь они не нужны. Он ведь обещал доставить помпу.

Их разговор прервался: в воротах показалась Неля. Вскинув голову с пышной, модной прической, она торжественно и неторопливо двигалась через двор.

Русевич невольно подумал: какие у нее мысли? Способна ли она взглянуть на себя со стороны?

Будто угадывая, о чем думает Николай, Кузенко сказал негромко:

— Золоченый орешек, да гнилой.

Они не знали, что «золоченый орешек» успел побывать у самого Эрлингера и что сегодня она была особенно довольна собой…

* * *

Перед обеденным перерывом в бригаде грузчиков был объявлен аврал. Откуда-то издалека прибыла семитонная машина, загруженная до предела, и шеф приказал немедленно ее разгрузить. Шофер и его помощник сердито покрикивали на рабочих: «Шнель-шнель!»

Баланда и Тюрин стояли на горе мешков и взваливали их на плечи товарищей. Свиридов, Корж, Птицын, Русевич, Кузенко, Климко, Макаренко тащили мешки к складу, где постепенно вырастали новые штабели.

Перерыв был объявлен позже обычного — в три часа. Баланда и Птицын пошли в цех и, пока другие умывались, принесли две буханки хлеба и четвертушку подсолнечного масла. Однако позавтракать им не удалось — из конторы послышался грудной голос Нели:

— Свиридова и Русевича в кабинет к шефу!

— Опять, небось, чем-то недоволен, — проворчал Свиридов.

— Наверное, меня будет допрашивать, что в городе делал, — предположил Николай.

Они прошли через двор и, войдя в контору, сняли фуражки. Шеф сидел на подоконнике, приветливо улыбаясь, в выражении его лица был оттенок веселой таинственности. Можно было подумать, что он приготовил своим рабочим какой-то потешный сюрприз.

— Я думаю, — сказал он Неле по-немецки, — целесообразней поговорить сразу со всеми.

Неприятно поразил Русевича Нелин взгляд. Она взглянула на него вызывающе и надменно, и, казалось, какое-то оскорбительное слово готово было сорваться с ее губ. Резко оттолкнув стул, она прошла в коридор; оттуда донесся ее певучий голос:

— Всю дворовую бригаду к шефу!

Русевич успокоился: очевидно, шеф снова хотел их отчитать за хищение подсолнечного масла. Стоя лицом к столу, Николай слышал, как на лестнице застучали шаги, — и бригада заполнила комнату. Он обернулся, чтобы посмотреть, возвратилась ли и Неля, и в ту же минуту увидел двух гестаповских офицеров с пистолетами в руках. Вслед за ними в кабинет ворвались четыре солдата с овчарками на туго натянутых ремнях.

— Руки вверх! Повернуться к стене! — крикнул по-русски один из офицеров.

Пока солдаты производили обыск, Николай пытался собраться с мыслями, правильно оценить происшедшее. Наконец он понял. «Опоздали, — подумал Николай с горечью. — Слишком долго собирались… Что же предпримет сейчас Дремин? Предчувствовал ли он беду?»

Теперь удивляться было нечему, всего этого следовало ожидать. Разве гестаповцам нужно искать оправдания для ареста футбольной команды! Ведь они не ищут оправдания своим бесчисленным, куда более страшным преступлениям… Интересно, что бы подумал далекий знакомый Русевича, такой красноречивый Ив Вильжье, если бы видел эту сцену, какие доводы привел бы он в защиту пресловутой теории аполитичности спорта. Не один Ив Вильжье, спортивный комментатор и журналист, но и большинство футболистов «Ред Стара», да и тысячи других спортсменов, а больше — спортивных руководителей буржуазных стран утверждали, что политика стоит вне их спорта, что футбол к политической идеологии никакого отношения не имеет.

— Разве для того, чтобы без промаху бить по воротам, нужно быть коммунистом или радикалом, — горячился Вильжье. — Мяч — особый снаряд. Он поражает лишь честолюбие игроков и надежды болельщиков. На поле любой страны, коммунистической или буржуазной, он остается только футбольным мячом. В агитаторы он не годится.

…Резкий голос гестаповца прервал мысли Николая.

— Кто посмеет сделать шаг в сторону или оглянуться, — угрожающе говорил офицер, — будет расстрелян на месте. Смотреть только под ноги. Герр директор… Фрейлен… Ауфвидерзейн!

По лестнице спускались по одному. Русевич шел первым. У дверей стояла черная гестаповская машина. Два дюжих солдата схватили Николая под руки и швырнули в черную пустоту. Он больно ударился головой о скамейку. Вслед за ним в машину бросили Свиридова, Коржа, Тюрина, затем Кузенко и всех остальных. Когда дверь захлопнулась и два охранника заняли свои места в заднем отсеке за маленьким окошком, Русевич подумал: «Куда же девался Дремин?»

Машина тронулась, тяжело раскачиваясь на выбоинах. Было три часа дня. Августовское солнце ярко сияло над городом, а в черной машине царила ночь…

Теги: ФК Динамо Киев, история футбольного клуба, художественная литература о спорте, Великая Отечественная война.

    Загрузка...

    Полное библиографическое описание

    • Авторы

      Первый автор
      Халемский Наум Абрамович
      Другой автор
      Северов Петр Федорович
    • Заглавие

      Основное
      В конце августа
    • Источник

      Заглавие
      Последний поединок
      Дата
      1959
      Обозначение и номер части
      В конце августа
    • Рубрики

      Предметная рубрика
      Правила и история
    • Языки текста

      Язык текста
      Русский
    • Электронный адрес

    Халемский Наум Абрамович — В конце августа // Последний поединок. - 1959.В конце августа.

    Северов Петр Федорович — В конце августа // Последний поединок. - 1959.В конце августа.

    Посмотреть полное описание